Дышу тяжело, с трудом пропуская воздух через грудь, бешено колотится сердце, а разум отказывается верить в то, что сейчас произошло. Шум за спиной, заставляет среагировать быстрее, чем осознать, что происходит. Поэтому разворачиваясь, присаживаюсь, уже перехватывая автомат и давая очередь в проём. Немец с автоматом, буквально натыкается на неё, появившись из-за угла и его, откидывает назад, я уже вскакиваю, бросаюсь к двери и слышу шум за проёмом, не размышляя, высовываю автомат в проём стволом налево и даю очередь. Раздаётся крик, а потом звук падающего тела. В это время за спиной грохот падающей мебели, бросаюсь вперёд и раздаются выстрелы, а в дверной косяк, попадают пули. Разворачиваюсь на полу и не вставая добиваю магазин в живот немецкого офицера. Быстро вынимаю из голенища целый магазин и перезаряжаюсь, но вокруг тишина, с трудом встаю и направляюсь к сараю, держа на прицеле вход. Войдя внутрь, увидел чердачное окно, на втором ярусе. Где обычно хранят сени и там никого не было. Судя по всему, оба убитых немца в сенях и есть пулемётный расчёт, дежуривший на чердаке сарая. Не успеваю выйти, как со стороны дороги раздаётся шум мотоцикла и машин, успеваю присесть и вскинуть автомат, но вижу, что это наши, вероятно, услышали выстрелы и решили вмешаться. Во двор залетают оба мотоцикла, а за ними и бронетранспортёр. Увидев меня, солдаты замирают, а я сижу с автоматом, не зная, что делать.

— Станкевич! Дмитрий! Ты ранен? — доносится взволнованный голос капитана, который трясёт меня за плечи.

— Это, не моя кровь, — с трудом произношу я и вспоминаю о девушке, оставленной в комнате с трупами.

— А чья, — удивлённо спрашивает капитан.

— Минуту, — говорю я и бросаюсь в дом, перепрыгивая через тела фрицев.

Влетаю в комнату вовремя, девушка уже тащит винтовку. Пытаясь нацелить себе в грудь, на которой порезы, а на теле множество ожогов от окурков и чего-то ещё. Бросаюсь вперёд и ногой выбиваю оружие, после чего хватаю валяющееся покрывало и заматываю в него сопротивляющуюся и ревущую, мычащую девушку, которую трясёт. Потом прижимаю к себе и тихо говорю,

— Всё! Всё закончилось! Всё хорошо, больше тебя никто не обидит!

Что здесь происходит? Врывается внутрь полковник и замирает, ошарашенно, глядя на изувеченное лицо кричащей девушки, у которой из глазниц, вместо слёз текут ручьи крови.

— Всё прошло, всё закончилось, я их всех убил, они больше не смогут причинить тебе вреда, -говорю я, прижимая завёрнутую в покрывало, дрожащую девушку.

Полковник переводит взгляд на пол и вначале смотрит на тела, а потом обращает внимание на них более детально. Зажав рот, он выскакивает на улицу, сбив по пути одного из солдат, а я только сейчас обращаю внимание на тяжёлый запах крови, горелой кожи и экскрементов, повисший в воздухе.

— Пойдём, нужно привести тебя в порядок, здесь тебе нельзя оставаться, — сказал я и слегка подтолкнул её к выходу. Она сделала маленький шаг, я подтолкнул её ещё раз, потом ещё и так тихо ступая, мы вышли на улицу.

— Ох, ёшь маёшь, — произнёс солдат, собиравшийся войти в дом.

Со всех сторон послышались тяжёлые вздохи и нецензурная брань.

— Матулю и тату забили в лясу, — всхлипывая выкрикнула девушка, которая прижалась ко мне, я попытался поправить ей покрывало, но она внезапно вцепилась в меня, и оно упало, открыв всем вид голого девичьего тела со следами ожогов и побоев.

— Су*и. Убью гадов, — взревел Самойлов, бросаясь внутрь дома, за ним бросились ещё пару солдат, а я укутал девушку и прижал к себе, тихо что-то, говоря, какую-то ерунду, но от моего голоса она постепенно успокаивались.

Мы отошли в сторону и уселись на скамейку, вкопанную в землю и сделанную хозяином этого дома. Тем временем бойцы загнали технику, выставили посты и собрались у колодца, наполняя фляги, кто-то собирал оружие, но все периодически смотрели в нашу сторону, а девушка перестала кричать и стонать замолчав.

— Станкевич, опять ты всё сам? — спросил с усталостью в голосе полковник, присаживаясь рядом со мной.

Мы так и сидели молча, я, обнимая прижавшуюся ко мне девушку, а полковник, молча понурив голову и смотря в землю.

— Я тебя не осуждаю. Сам бы, наверное, поступил так же. Что же они за твари такие, и главное, за что? — тихо спросил он, не поднимая взгляда.

— За то, что евреи в доме увидели их атрибутику, вот и решили поиздеваться. Для них они не люди и даже не скот, а досадное недоразумение природы, которое нужно устранить. Да и нас, русских они за людей не считают, нас всех ждёт та же судьба, если они завоюют нашу страну. Так что полковник, насчёт бумаги? — спросил я.

— Будет тебе бумага с самыми широкими полномочиями. Дави этих гадов здесь в тылу, собирай дезертиров., пленных кого хочешь, и пусть сама земля горит под ногами этих тварей, — ответил он и резко встав, направился к бронетранспортёру, на котором приехал.

— Ещё одно, капитан.

— Что ты опять от меня хочешь, Станкевич?

— Обещай, что её заберут вместе с машинкой? Здесь её спрятать негде, немцы убогих, хромых и с отклонениями расстреливают, чтобы не тратить на них ресурсы, а в Москве покажете её, журналистам, пусть напишут о зверствах, которые творят немцы на нашей территории, чтобы все знали, что их ждёт в оккупации. А не напишут, так хоть заберёшь её отсюда, — сказал я, на что он, не поворачиваясь, кивнул и пошёл дальше, а я смотрел ему вслед.

Собственно здесь, мы и решили расстаться, они отправятся в сторону основной трассы и попробуют пересечь её ночью, а мы вернёмся в наш лагерь, так мы решили через два часа. Когда начало темнеть, после чего разъехались в разные стороны. Бумагу полковник дал, да такую, что оправдывала все мои действия по организации партизанского движения, привлечения всех, кого посчитаю нужным и вынесения приговора преступникам, с возможностью замены расстрела, на службу в специальной штрафной роте.

Прежде чем ехать обратно, девушку одели в вещи, найденные на хуторе, собрали часть с собой и наложили повязку на глаза, после чего выдвинулись обратно. Ночевать в этом месте никто не захотел, да и утром могли появиться немцы, рисковать не стали. Броневик я отдал, как и оба мотоцикла, у нас остался один бронетранспортёр, моя трофейная машина, захваченная вчера и ещё один грузовик, спрятанный в сарае, его завели, проверили и включили в состав нашей группы.

Обратно ехали быстро, уже не проверяя путь, надеясь, что немцы не успели зайти так далеко в болото, но, когда достигли гати, через болото, решили заночевать около неё, дальше ехать было просто опасно. Меня этой ночью не трогали, дали отоспаться, да и Лея Штейман, так звали девушку, от меня не отходила ни на шаг. Я понимал, что единственное связующее звено её новой реальности и того кошмара, из которого я её спас. Даже когда отходил по нужде, она начинала тихо выть и впадала в какой-то транс, поэтому меня и не трогали, понимая, что пока я рядом, она хоть не сходит с ума. Я же надеялся, что, когда приедем в лагерь, смогу передать её девушкам из ополчения и Агриппине Илларионовне, уж они лучше позаботятся о ней, чем я. Чтобы она заснула. Пришлось заставить её выпить разбавленного спирта, и это помогло. Да и я смог выспаться, хотя и поспали всего шесть часов, но молодое тело сообщило мне, что ему этого достаточно. Выехали, когда было достаточно светло, и уже успели проехать основную гать и торфоразработки, как в небе появились немецкие разведчики, два, летающие высоко в разных концах Выгоновской пущи. Ещё через два часа были в новом лагере, куда должны были переместить основную часть всех отрядов, а на старом оставить только отряд прикрытия. Сам лагерь стал, как минимум на треть меньше, чем был. Значит, Нечаев отправил всех специалистов на прорыв, за линию фронта, и, вероятно, поставил отряды караулить дороги, ведущие в этот лесной массив и болота. Опознались быстро, нас, собственно, и ждали, поэтому проехали прямо к штабу, благо маскировка на машинах была хорошая и обнаружить с воздуха, нас невозможно.