— Не вы мне его давали, не вам и забирать. Не хотите бить немцев, ваша проблема, и вам за это отчитываться, — сказал я, вставая, после чего добавил, — Хотите арестовать, ваша воля, веди меня солдат под арест, хоть высплюсь нормально.

— Да, как ты смеешь…

— Виктор Анатольевич, он мой подчинённый, согласно приказу, позвольте мне поговорить с товарищем, он, возможно, не понимает обстановку, что вы хотите от школьника, — произнёс Серов и последнее слово, в диалоге, что-то изменила в поведение капитана. Вероятно, он понял, что действительно орёт на вчерашнего школьника и выглядит это совершенно неправильно.

Одёрнув свой мундир и застегнув кобуру, он посмотрел на старшего лейтенанта и сказал,

— Вы правы, товарищ лейтенант, он ваш подчинённый вот сами его и воспитывайте, посади его на губу, пусть остынет и придёт в себя.

— Отведите товарища Станкевича в его палатку, и просьба, оружие всё-таки сдать, — спокойно попросил Серов.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что сильно перегнул палку в разговоре, — поэтому спокойно вынул оба пистолета и протянул их ему.

— Только не потеряйте, они мне дороги, как трофеи, с каждого из них уже по десятку немцев завалил, может, ещё пригодятся, — спокойно сказал я и когда он их забрал, заложил руки за спину, и гордо подняв голову, вышел из штабной палатки.

Вид идущего командира ополчения без оружия, с руками за спиной, в сопровождении двух солдат, привлёк всеобщее внимание и разговоры. Я уже давно знал, что по объединённому лагерю про меня уже ходят легенды, одна ярче другой. Особенно после рассказа, как я в одиночку вырезал немецкий пост, где издевались над девушкой, выколов ей глаза. А потом ещё и штрафники добавили, как я почти в одиночку освободил их, да и других историй хватало и если вначале большинству из них не верили, то вот появление множества свидетелей, не оставляло шанса, оставлять такие истории незамеченными, и вот сейчас, когда меня вели через весь лагерь, в нём поднялась нездоровая суета. Меня считали не просто удачливым стрелком, а командиром, при котором потерь в боях практически нет, а урон врагу наносится такой, что и целая рота немцев, не справится с отделением под моим руководством.

Стоило мне дойти до своей палатки, как тут же прибежала Валуева, а с ней и Михайлов.

— Товарищ командир, что происходит? — тут же обратилась она, стоило мне встать у палатки.

— Посадили под арест, новое руководство недовольно моими успехами и решило поучить меня армейской дисциплине, решив, что я их подчинённый, — спокойно ответил я, а потом добавил, — Валентина, лучше сообрази мне чего перекусить, а то я, так нормально и не ел, а когда ещё предоставится такая возможность, я не знаю.

— Хорошо, я сейчас всё принесу, а потом пойду разбираться, я этого так не оставлю, — решительно заявила девушка.

— Не торопись, пусть там в штабной палатке остынут, — ответил я.

Когда принесли трофейный котелок каши с мясом, я понял, что давно проголодался, ел, обжигаясь, под внимательным взглядом Валуевой.

— И что дальше будет? — спросила она, стоило мне доесть.

— Не знаю, но всё зависит от руководства. Будут строить, придётся ходить, с самодурами только людей потеряем, так что нужно смотреть по обстоятельствам.

— Я тогда пойду сама спрошу, а то люди волнуются, вон, Михайлов своих успокоить не может, они уже сами идти в штаб собрались, разобраться почему вас арестовали.

— Тогда лучше сама сходи, а то они чего лишнего сболтнут, а капитан там нервный, как бы чего не вышло, — ответил я и Валуева отправилась в штаб.

Южнее Барановичей. Выгоновская пуща. Штабная палатка.

— Каков наглец, да что он о себе возомнил, я таких в тридцать девятом сразу к стенке ставил, — возмутился капитан НКГБ, когда увели Станкевича.

— Витя, успокойся, нам что сказали, проверить на устойчивость психике, на зрелость, на стрессовую ситуацию и много ещё чего, и должен тебе сказать, что он прошёл все тесты.

— Что? Да…

— А что не так, ты посмотри, его твои угрозы вообще не задели, хотя было видно, что обиделся и как он поступил? Сразу показал, что подчиняться не будет, ещё и угрожал, что знает, как на тебя найти управу, а ты ещё и за оружием потянулся. Ты думаешь, он хвалился что из этих пистолетов двух десятков немцев убил? По моим сведениям, намного больше и стреляет он так, что с одного выстрела попадает в цель. Если бы он захотел, то пока ты выхватывал пистолет, он бы нас с тобой уже дважды убить смог. Да, он школьник, но ведёт себя как матёрый мужик, отслуживший на срочке и повидавший многое в жизни. Я, конечно, знаю, что война многих меняет, но не до такой же степени, вот это уже очень странно. У меня возникает ощущение, что весь этот спектакль, он вёл от начала и до конца, а ты был обычным актёром, который выполнял свою роль. Будь ему лет 25–30, я бы ещё заподозрил в нём шпиона, но его возраст полностью подтверждён, как и многие факторы его жизни, включая контузию во время бомбёжки, а такое не сыграешь. Да и непохож он на шпиона, не так они себя ведут и на отстранение явно обиделся. Думаю, что просто нахватался где-то азов, а после сильной контузии у него и проснулись скрытые таланты проще говоря, гений он своеобразный. Я же как приехал, уже два десятка людей допросил и опросил, все, кто близко с ним контактировали и все говорили о необычной жестокости к немцам, не показной, а именно ненависти. Пленных не берёт, раненых заставляет добивать, разные придумки, необычные для обычных солдат и уверенность в победе, чего нет у большинства здесь собранных людей. Что интересно, он открыто говорит о геноциде евреев, на всех захваченных территориях и говорит это ещё с первых дней войны, а мы об этом узнали только на днях. Вопросов по нему очень много, начиная от необычной меткости, которая превосходит все мыслимые возможности человеческого тела, так ещё и умение быстро разбираться с незнакомым оружием, а про установку мин и фугасов, вообще молчу. Он рассказывал бойцам, как из обычной немецкой гранаты с тёрочным запалом, установить мину-ловушку, до такого даже наши сапёры додуматься не смогли. Поэтому зря ты стал так горячиться, мне кажется, нужно было нормально начинать разговор, а не с провокации, ты же читал отчёт психолога.

— Отчёт? Да что они вообще могли понять по допросу свидетелей, нет, не нравится мне он, вот чую за ним второе дно, не наш он человек и повадки у него не наши. Конечно, многое можно списать на контузию, но я о таком даже не слышал, а повидал я немало. Но в одном он прав, полностью отстранить его от командования отрядом, оснований у меня нет и там, это не оценят, поэтому иди и договаривайся с ним сам, раз уж он у тебя в отряде, только учти, через два часа, нужно совещание в штабе провести. Задачи и цели нам поставили чёткие, как и сроки, поэтому нужно задействовать все доступные силы, включая ополчение. Ты лучше скажи, что там со штрафной ротой, их можно в бой посылать?

— Вероятно, трудно сейчас сказать, будь мы за линией фронта, я бы всех их в лагерь отправил, а здесь им ещё и оружие дали, хотя задумка хорошая. Сейчас таких в тыл направляют, а здесь их заставляют бить немцев, и успешно бить, думаю, идея заслуживает рассмотрения и, если покажет результаты, нужно вводить такой принцип на всех фронтах. А с ним я предлагаю не горячиться, конечно, поговорю по внешнему виду, но он тоже прав, снабжение обмундированием нет, тем более ополченцы, а грузы, что доставить могут, нужно тщательно отбирать. Неизвестно, сколько ещё они рейсов сделают, без прикрытия истребителями, много не налетаешь.

— Товарищ командир, разрешите обратиться? — громко произнесла вошедшая девушка, одетая в гражданскую одежду, с комсомольским значком на груди.

— Валуева, что-то случилось? — спросил лейтенант, посмотрев на заместителя Станкевича.

— Разрешите узнать, за что арестован Дмитрий Александрович? В лагере уже шум поднялся, люди волнуются. Собираются идти разбираться, он для многих уже не просто командир, а образец подражания, и вы его арестовываете, — смотря прямо в глаза старшему лейтенанту НКГБ, спросила Валуева.