Я принял горшочек и убрал его за пазуху.

– Спасибо, Тарас, – произнёс я, поднимаясь с лавки.

Охотник молча кивнул, но когда я уже взялся за дверную ручку, его голос догнал меня в спину:

– Ярый. Если через три дня не вернёшься, я пойду искать. Но если найду только кости, не обессудь, закопаю где найду. Тащить труп обратно через весь лес, не стану, спину сорву.

– Договорились, – усмехнулся я и вышел во двор.

Осенний ветер ударил в лицо, прогоняя остатки аромат мази засевший в ноздрях. Я стоял у крыльца Тарасовой избы и смотрел на лес за частоколом, который отсюда выглядел обманчиво мирным.

Итак, что мы имеем? Маршрут через ельник, овраг и бор. Выходить нужно затемно и бежать быстро, ведь у меня будет всего лишь час. А за час преодолеть десять вёрст весьма непростое занятие, даже по прямой, а через лес…

Кстати, Тарас безусловно надёжный источник, но он пересказывал чужие слова, а чужие слова как ксерокопия чертежа, общие контуры видны, но размеры плывут и допуски гуляют. Мне же нужен первоисточник. Я толкнул дверь в избу охотника и спросил:

– Тарас, а где Лёнька живёт?

Охотник приподнял бровь и помедлив ответил:

– Третья изба от кузни, с зелёными ставнями. Но имей в виду, он мужик дёрганый. После рощи совсем плохой стал. Бормочет, вздрагивает, по ночам орёт так, что соседи просыпаются. Жена его уже к лекарю водила, вот только толку нет.

– Постараюсь его не бесить, – кивнул я и зашагал к кузне.

С вышек у частокола доносился ленивый разговор стражников, кто‑то хохотнул и звякнул кружкой. Вдалеке раздался хор из нетрезвых голосов. Певцы дико фальшивили, но при этом наслаждались своим вокалом. Обычный деревенский вечер, не хватает только драки и семейного скандала.

Через пять минут я добрался до избы с зелёными ставнями. Маленькая, неказистая, с просевшей крышей и покосившимся забором, который держался на честном слове. Двор зарос бурьяном, при этом у крыльца стояла проржавевшая коса, по рукояти которой рос вьюнок, сорняк такой. Готов спорить что Лёнька обещает жене скосить бурьян уже как минимум полгода, но так и не нашел на это времени.

У калитки на верёвке сушилось бельё, рубахи, портки и маленькая детская распашонка, болтавшаяся между ними как белый флаг капитуляции перед разрухой.

Я постучал в дверь и за ней тут же послышалась возня. Детский писк, глухой стук чего‑то упавшего на пол и торопливый женский голос: «Сиди, я открою!». Створка отошла внутрь и на пороге возникла худая молодая баба с измученным серым лицом и младенцем на левой руке. Ребёнок сопел, уткнувшись носом ей в ключицу, и время от времени причмокивал во сне.

– Чего надо? – устало произнесла она, даже не подняв глаз, как человек, привыкший открывать дверь одним и тем же соседкам с одними и теми же сплетнями.

– Мне бы с Леонидом поговорить, – ответил я и добавил. – По делу.

Баба подняла взгляд, удивилась и тут же запахнула халат прикрывая грудь которой кормила ребёнка. По её лицу пробежала тень брезгливости. На подобные рожи я уже насмотрелся вдоволь. Спасибо покойному Ярику, за такую прекрасную репутацию доставшуюся мне в наследство.

– Лёнька! – крикнула она в глубину избы. – К тебе пришли!

Из полумрака выдвинулась фигура. Лёнька Косой оказался невысоким жилистым мужиком лет тридцати, из тех, кого на стройке ставят на подсобку, потому что выносливы как мулы, но в бригадиры не годятся.

Раскосые глаза, давшие ему прозвище, смотрели в разные стороны, правый на меня, левый куда‑то за калитку, отчего казалось, будто он одновременно ведёт два разговора с двумя невидимыми собеседниками.

Лицо бледное, землистое, с тёмными кругами под глазами, что говорило о том что мужик спит паршиво, если вообще спит. Пальцы на правой руке подрагивали мелкой непрерывной дрожью, и он то и дело прятал их за спину или засовывал в карман, но дрожь не унималась.

– Чё? – буркнул Лёнька, встав за спиной жены, как за баррикадой из мешков с песком.

– Выйди, поговорим, – произнёс я негромко. – Про рощу.

Лёньку передёрнуло, будто кто‑то пустил ему по хребту электрический разряд. Он отшатнулся на полшага, лицо вытянулось, здоровый правый глаз расширился, а косой левый заметался ещё быстрее, как стрелка сломанного компаса.

– Не знаю никакой рощи! – выпалил он, и голос сорвался на фальцет. – Иди отсюда!

– Лёнь. Мне нужно узнать одну конкретную вещь, а потом я уйду.

– Какую нахрен вещь? – Лёнька отстранил жену назад и вцепился в дверной косяк побелевшими пальцами, так что костяшки проступили под кожей. – Я в ту сраную рощу больше ни ногой! И тебе не советую!

– Я туда иду завтра на рассвете, – ответил я как есть. – Если поможешь и я вернусь живым, то получишь золотой. Если промолчишь, что ж, твоё право.

Лёнька замер на пороге. Дрожь в пальцах усилилась, перекинулась на запястье и побежала вверх по руке, но в раскосых глазах мелькнула жадность. А как иначе? охотник кормивший всю семью перестал охотиться. Деньги если у них и были, то уже явно заканчивались, а золотой за обычный разговор, это весьма щедрое предложение.

Жена молча поправила младенца на руке и толкнула мужа в спину.

– Расскажи ему что хочет знать. Такие деньги на дороге не валяются.

– Ладно. – Обиженно буркнул Лёнька и добавил. – У тебя пять минут.

Он закрыл за собой дверь и сел на верхнюю ступеньку, обхватив колени руками. Лёнька сразу же ссутулился так, что острые лопатки проступили под рубахой двумя горбиками.

– Тарас нарисовал руны про которые ты ему рассказал, а я хочу знать то, что ты ему не рассказал. Что ещё ты видел?

Лёнька долго молчал, сцепив пальцы на коленях так крепко, что суставы побелели. Где‑то за забором кудахтала чья‑то курица, с вышки у частокола доносился разговор стражников, в избе за дверью тихонько захныкал и тут же умолк младенец. Но Лёнька их не слышал, он был далеко отсюда, в десяти вёрстах, у камня в священной роще.

Потом он заговорил. Тихо, быстро, глотая окончания слов, будто пытался поскорее закончить этот разговор.

– Когда я подошёл к камню, зарубки были свежие. Каменная крошка на земле, белая, мелкая, как мука. И в каждой зарубке… – Он сглотнул, кадык дёрнулся вверх‑вниз. – В каждой что‑то торчало. Вроде как кусочки дерева. Маленькие клинья. Тёмные, почти чёрные. Я сначала думал, что щепки, мало ли, может дерево рядом рубили и обломки в трещины набились.

Лёнька потёр ладони друг о друга и задрожал, но явно не от холода.

– А потом присмотрелся и понял…

Он поднял на меня глаза. Здоровый правый глаз был полон такого неподдельного ужаса, что по моей спине побежали мурашки. Я видел такие глаза лишь однажды, когда мой друг вернулся из Афганистана. Он не кричал, не стонал, просто смотрел вот таким вот невидящим взглядом, в котором застыло нечто, не предназначенное для других людей. Что‑то похожее на персональный ад, в котором он застрял навеки.

– Это были кости, – прошептал Лёнька. – Мелкие обломки костей, забитые в зарубки, как клинья. Я… – Он потёр лицо ладонями, и между пальцев блеснула влага. – Я не говорил Тарасу. Не хотел, чтоб меня за дурака приняли, а то и за помешанного. Тут и так полдеревни косится, шепчутся за спиной, мол, Лёнька совсем плохой стал, может из ума выжил?

Судя по его словам волхв вырезал руны на камне и вбил в них костяные клинья. Это была не просто надпись и не украшение, какой‑то ритуал, вот только на что направленный, не понятно.

– Кости человеческие? – уточнил я на всякий случай.

– Не знаю, – Лёнька помотал головой, мотнул так резко, будто пытался вытряхнуть из неё застрявшее воспоминание. – Мелкие, с фалангу мизинца, может чуть крупнее. Человечьи или звериные, не разглядывал, потому что…

Он осёкся и сжал кулаки на коленях.

– Потому что когда я прикоснулся к одному из клиньев, меня тряхнуло так… – он стал подбирать слова с мучительной медлительностью, судя по всему не знал как описать произошедшее. – Как будто из груди выдернули сердце. А потом лес вокруг застонал от боли, и я… Не знаю. Я почувствовал эту боль что ли? До сих пор чувствую… – Он сжал рубаху в кулак на груди и скрежетнул зубами. – С тех пор и не сплю нормально. Каждую ночь слышу этот крик и он только становится громче.