– Староста не даст тебе житья. Фадей тоже. Ты для них бельмо на глазу, прокажённый алкаш. А когда узнают что ты зарабатываешь больше, чем вся деревня вместе взятая, то и вовсе придушат ночью. Таких не любят, Ярый. Таких давят.

– Никуда я не уеду, – твёрдо сказал я. – Помирать вам рановато, а со старостой и его прихлебателями, я разберусь. Тем более что я за одну ходку в город заработал семнадцать золотых. Скоро на ноги вас поставлю и всё наладится.

Я полез в карман и выложил на тулуп перед мастером оставшееся золото. Монеты легли на грубую овчину маленькой блестящей горкой, и даже в полумгле горницы было видно, как по лицу Древомира пробежала тень изумления.

– Этого хватит на лекаря, на лекарства и на всю зиму едой запастись, – добавил я. – Мясо, молоко, мёд, всё что нужно, чтобы поставить вас на ноги.

Древомир уставился на золото и долго молчал, а когда наконец перевёл на меня взгляд, в его красных воспалённых глазах мелькнуло что‑то такое, чего я раньше никогда в них не видел. Нечто влажное, отчего он поспешно отвернулся к стене и закашлялся, но кашель этот звучал подозрительно натужно, словно мастер использовал его как предлог, чтобы скрыть непрошеную слабость.

– Паскудник, – Заставил старого слезами давиться.

– Я старался. – Улыбнулся я.

Древомир хотел что‑то ещё сказать, но в дверь постучали. Не вежливо, как стучат соседи или знакомые, а требовательно, как стучат люди, привыкшие к тому, что им открывают быстро и без лишних вопросов.

Я быстро сгрёб монеты с тулупа и сунул их под кровать Древомира.

– Сейчас вернусь. – Сказал я, навсякий случай вытащив нож принадлежавший внуку старосты из‑за пояса и прижал его к предплечью скрыв от лишних глаз.

Я вышел в сени и открыл дверь, увидев на крыльце двоих. Здоровенных, широкоплечих мужиков в кожаных безрукавках поверх льняных рубах. У одного через переносицу шёл белёсый шрам, у второго отсутствовала половина левого уха, и оба смотрели на меня с ленивым безразличием сытых дворовых псов.

– Фадей зовёт в гости, – произнёс безухий. – Прямо сейчас.

Можно было отнекиваться, упираться, прятаться за дверью, как наверняка делал прежний хозяин этого тела. Но я не Ярик. Я Иван Петрович Королёв, и за сорок пять лет на стройке я усвоил одно непреложное правило: от кредиторов не бегают, с ними разговаривают. Причём чем раньше поговоришь, тем дешевле обойдётся разговор.

– Пошли, – кивнул я, захлопнув дверь за спиной.

По улице мы шли молча. Амбалы вышагивали по бокам, и я чувствовал себя подрядчиком, которого конвоируют в кабинет генерального заказчика после срыва сроков сдачи объекта. Деревенские, попадавшиеся навстречу, спешно отворачивались и ускоряли шаг. Видать, людей Фадея в деревне знали и побаивались не меньше, чем волков из южного леса.

Дом ростовщика стоял на окраине деревни, за лавкой торговца и амбаром старосты. Крепкий, в два этажа, с резным крыльцом и добротным забором. Разве что окна были узкими, как бойницы, и на ставнях красовались кованые петли, способные выдержать штурм.

Меня провели через сени в горницу, и вот тут обстановка уже соответствовала моим ожиданиям. Стол из мореного дуба, застеленный вышитой скатертью. Кресло с высокой спинкой, обитое потёртой кожей. Полки с книгами и свитками, которых я здесь меньше всего ожидал увидеть. Чугунный подсвечник на три свечи, освещавший комнату тёплым колеблющимся светом. И запах чернил и воска, как в бухгалтерии какой‑нибудь конторы.

Фадей сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и улыбался.

– Ярик! – воскликнул он, разводя руки в стороны, как будто собирался обнять. – Дорогой мой друг! Проходи, присаживайся! Давненько мы с тобой не виделись!

Фальшь в его голосе была такой очевидной, что последний идиот понял бы это.

– Фадей, – обронил я, не садясь.

Ростовщик не обиделся на сухое приветствие, а может обиделся, но виду не подал, и профессиональная улыбка на его лице даже не дрогнула.

– До меня дошёл слушок, – начал он, сцепив пальцы на колене, – что ты плавал в город. Зачем, если не секрет?

– Столы продавал, – пожал я плечами, не видя смысла скрывать то, что и без того знала вся деревня.

– Столы, – повторил Фадей. – И как, успехи?

– А тебе кто растрепал? – поинтересовался я.

Фадей пожал плечами с нарочитой небрежностью, и его перстни коротко блеснули в свете свечей.

– Деревня‑то крохотная, Ярик. Слухи ходят быстрее, чем волны бегут по Щуре. Один уехал с тремя столами, вернулся без них, да ещё и израненный. Тут либо тебя ограбили и забрали деньги, либо ты каким‑то образом отбился.

Он помолчал, давая мне возможность ответить, но я молчал. На переговорах молчание стоит дороже слов, это я усвоил ещё в девяносто четвёртом, когда мой первый крупный заказчик пытался сбить цену вдвое, а я просто сидел и ждал, пока он сам себя уговорит заплатить по‑честному.

– Ну так вот, – Фадей наклонился вперёд, и улыбка его стала похожа на волчий оскал. – Я рад, что у тебя дела пошли в гору. Искренне рад, Ярик. Потому что долг‑то никуда не делся. Пятьдесят золотых, если память мне не изменяет, а она мне никогда не изменяет.

– Увы она тебе только что изменила. На текущий момент я должен тебе тридцать девять золотых. И не переживай, – произнёс я ровным голосом, глядя ростовщику в глаза. – В течение недели верну долг.

Фадей откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику. Перстни выбивали по дереву мелкую частую дробь.

– Да я и не переживаю, – произнёс он наконец, и в голосе его проскользнула нотка, от которой по спине пробежал лёгкий холодок. – В случае чего ведь не мне лишаться головы.

Вот так. Без угроз, без повышения тона, без кулаков и стамесок у горла. Просто констатация факта, холодная и деловая. Фадей не из тех, кто кричит и размахивает руками. Он из тех, кто тихо записывает, аккуратно подсчитывает и в нужный момент предъявляет счёт, от которого невозможно отвертеться.

– Через неделю отдам всё до последнего медяка, – повторил я, развернулся и пошел на выход.

– Ярик. – Окликнул меня Фадей. – Ко мне староста захаживал пока тебя не было.

– И чего он хотел?

– Просил чтобы я снова увеличил процент по твоему долгу. – Улыбнувшись произнёс Фадей с превосходством в голосе.

– И? – Спросил я обернувшись.

– Сказал что сделаю всё возможное чтобы ты лишился головы. Вот только я не могу поднять процент снова. Это ударит по моей и без того паршивой репутации, понимаешь? Если местные узнают что я проценты повышаю по три раза на дню, то даже самый замшелый забулдыга не придёт ко мне чтобы взять в долг.

– И не страшно было отказывать старосте? – Усмехнулся я.

– А я и не отказал. – Хмыкнул он. – Сказал что сделаю всё возможное. И пока ты не отдашь мне полную сумму, твоя головушка всё ещё может слететь с плеч. – Фадей провёл пальцем по шее демонстрируя как это случится. – Проводите его на улицу. – Добавил ростовщик щёлкнув пальцами.

Амбалы обступили меня слева и справа, после чего вывели за ворота. Забавно, но сегодня никто ко мне силу не применял и даже не пытался пнуть для ускорения. Видимо, Фадей отдал распоряжение не трогать меня. Впрочем, любезность ростовщика закончится ровно в тот момент, когда истечёт отведённый мне срок. Вздохнул я побрёл обратно.

Войдя во двор Древомира, я первым делом заглянул в курятник у задней стены дома. Пять куриц и петух, тощий и злобный. Петруха, видимо, кормил их нерегулярно, и при моём появлении птицы бросились ко мне жалобно кудахтая и размахивая крыльями. Видать жаловались на Петруху.

Я вошел в амбар, зачерпнул из мешка зерна, припасённого Древомиром и рассыпал по земле. Курицы набросились на угощение, кудахча и толкаясь. При этом рябая несушка, перед тем как есть, подошла ко мне и клюнула меня в колено, как будто выполняла обязательный ритуал приветствия.

Раньше подобные выходки курицы злили меня, но сейчас я лишь усмехнулся и протянул руку чтобы погладить рябую, но она шуганулась как чёрт от ладана и побежала клевать зерно. Видимо наши отношения ещё не перешли на новый, дружеский уровень.