Дед Тимоха, сидевший на почётном месте рядом с Григорием, шумно высморкался в тряпицу и утёр глаза. Кривоногий сухонький старик, видавший на своём веку немало, но внук в свадебной рубахе довёл его до состояния, в котором даже матёрые прорабы позволяли себе пустить скупую слезу, спрятанную за кашлем и протиранием очков.

– Горько! – рявкнул кто‑то из середины стола, и клич подхватили десятки голосов.

– Горько! Горько! Горько!

Петруха наклонился к Анфиске, покраснев до корней своих рыжих волос так, что лицо его стало неотличимо от свежесваренного рака, и неловко поцеловал невесту в губы. Поцелуй получился коротким и нескладным, ведь Петруха от смущения промахнулся и половина поцелуя пришлась в щёку, но толпа всё равно взревела от восторга, а после кто‑то рявкнул в дальней части стола:

– Чё ты там чмокаешь? Давай по нормальному! Целуй её Петруха! – Пьяный голос разнёсся по площади и все захохотали.

Жених смутился, но тут же выполнил требование толпы, которое и сам желал исполнить больше чем кто‑либо. Аплодисменты загрохотали по площади, перемежаясь свистом, хохотом и хлопаньем по столам.

– Молодец, Петруха! – заорал кто‑то. – Целуй крепче, а то невеста сбежит!

– Ха! Куда она от него сбежит, он же быстрее любой лошади бегает! – ответил другой голос, и площадь снова покатилась со смеху.

Древомир рядом со мной сидел с прямой спиной и каменным лицом, но я заметил, как пальцы его на рукояти палки расслабились, и уголок рта дрогнул, приподнявшись на долю миллиметра.

Потом началось застолье, и оно обрушилось на площадь с неудержимостью селевого потока, сметающего всё на своём пути. Ковши зачерпали брагу, кружки стукнулись друг о друга, и первый тост произнёс Григорий, коротко и по существу, пожелав молодым крепкого дома, здоровых детей и полных сетей.

За ним встал дед Тимоха и долго откашливался, прежде чем выдавить трясущимся голосом что‑то про внука, которого он вырастил один и который наконец‑то стал мужиком, после чего старик снова высморкался в тряпицу и сел, махнув рукой, мол, дальше сами разберётесь.

Третий тост по деревенскому обычаю полагался дружку жениха, и Петруха толкнул меня в бок с такой силой, что я чуть с лавки не слетел.

Я встал, поднял кружку и оглядел площадь. Десятки лиц смотрели на меня, загорелых, обветренных, любопытных. Деревенский люд, мужики и бабы, старики и молодёжь, все ждали что скажет бывший пьяница, ставший плотником и дружком жениха. На стройке перед сдачей объекта приёмочной комиссии я произносил речи и покороче, но сейчас требовалось что‑то иное, без инженерного канцелярита и ссылок на СНиПы.

– За Петруху и Анфиску, – начал я, подняв кружку выше. – За то, чтобы их дом стоял крепче самого лучшего сруба. Чтобы углы были прямые, венцы плотные, а крыша не протекала ни в дождь, ни в метель. Дом без хозяйки стоит пустым, а хозяин без жены что топор без топорища, болтается без дела. Так выпьем за то, чтобы эти двое держались друг за друга крепче чем шип за паз, и чтобы никакой ветер их не разъединил!

Площадь одобрительно загудела, кружки взлетели и брага потекла в глотки. Петруха обнял меня одной рукой, чуть не раздавив мне рёбра, а Анфиска улыбнулась и кивнула в знак благодарности.

Я сел, отхлебнул браги и поморщился. Напиток был крепким, мутноватым, с характерной сладостью перебродившего мёда и зерна. После месяцев воздержания от алкоголя первый глоток обжёг горло и ударил в голову, как обрезок арматуры, упавший с четвёртого этажа. Пока никто не видит я выплеснул остатки браги под стол и налил себе компот. К чёрту этот алкоголь, ведь мне ещё предстоит наведаться к старосте как только стемнеет…

Застолье набирало обороты с каждой минутой. Еда исчезала со столов с такой скоростью, будто деревенские не ели неделю, хотя скорее всего так оно и было, ведь в преддверии свадебного пира расчётливые хозяйки экономили продукты, чтобы отъесться на чужом угощении.

Рыба, каша, пироги, солёные грибы и мочёные яблоки уходили в огромных количествах, и Дуська едва успевала выносить из дома новые горшки, подгоняемая зычными окриками мужа.

Петруха ел за троих, что при его габаритах было скорее физиологической необходимостью, нежели обжорством. Анфиска сидела рядом с ним и время от времени подкладывала ему в миску лучшие куски, от чего жених сиял ярче осеннего солнца и поглощал пищу с удвоенной скоростью.

Глядя на эту парочку я подумал что Петрухина мечта о вяленых лещах сбылась в полном объёме, и теперь амбал обеспечен рыбой на всю оставшуюся жизнь: тесть‑рыбак завалит его уловом по самую макушку. Да и с женой ему повезло, Анфиска произвела на меня впечатление весьма доброй, кроткой и заботливой дамы.

Древомир ел мало, пил ещё меньше, он больше наблюдал за происходящим. Сидел прямо, методично жевал кусок пирога и время от времени стучал палкой по земле, когда шум за столом становился невыносимым.

Когда бочонки браги опустели наполовину, кто‑то притащил гусли, а за гуслями явился мужик с деревянной свирелью и баба с бубном. Этот нехитрый ансамбль грянул что‑то разухабистое и заводное, от чего ноги у гостей задвигались сами собой. Площадь наполнилась топотом, хлопками и залихватским уханьем.

Первыми пустились в пляс молодые бабы, выскочившие из‑за стола с проворством, какого я от них не ожидал. Они образовали круг, взялись за руки и закружились, притопывая и подпевая гуслям визгливыми голосами.

За ними потянулись мужики, сначала неуверенно, косолапо переступая сапогами и оглядываясь на соседей, а потом всё смелее, пока площадь не превратилась в один большой пёстрый водоворот мелькающих рубах, сарафанов, бород и платков.

Петруха вытащил Анфиску в круг и отплясывал с таким энтузиазмом, что земля гудела под его ногами, а соседние танцоры шарахались в стороны, спасаясь от его разлетающихся локтей.

Я сидел за столом, посматривал на пляску и прихлёбывал компот кривясь так, будто пил брагу.

Мою созерцательную идиллию прервала крепкая женская рука, ухватившая меня за локоть с такой силой, с которой мог бы грызануть бульдог. Я обернулся и увидел круглолицую румяную крестьянку лет двадцати пяти с озорными карими глазами и рыжеватой косой, торчавшей из‑под пёстрого платка.

Девушка была плотная, с широкими бёдрами и крепкими загорелыми руками. А её улыбка, обещала массу неприятностей для любого мужика, попавшего в радиус её захвата.

– А ну пошли плясать! – заявила она безапелляционным тоном, и рывок выдернула меня из‑за стола. – Нечего за столом штаны протирать, когда музыка играет!

В прошлой жизни я танцевал ровно два раза. На школьном выпускном в семьдесят шестом году и на свадьбе коллеги в девяносто восьмом. Но здесь и сейчас двадцатилетнее тело, реагировало на музыку иначе. Ноги вдруг задвигались в такт, подчиняясь ритму бубна и переливам гуслей, и я обнаружил что притопываю, прихлопываю и кружусь вместе со всеми, а рыжая крестьянка хохочет и держит меня за обе руки, не давая сбиться с темпа.

Поворот, притоп, ещё поворот. Через минуту я уже вполне сносно вписывался в общий рисунок пляски, пусть не так лихо как деревенские мужики, но и не хуже, чем пьяный прораб на новогоднем корпоративе.

Крестьянка крутилась рядом, она посматривала на меня снизу вверх и улыбалась, и в улыбке этой было столько нескрываемой похоти, что даже я почувствовал лёгкое смущение.

Через пару танцев я всё‑таки вырвался из цепких объятий рыжей крестьянки и побрёл обратно к столу, вытирая пот со лба рукавом. Сел на скамью, налил себе компота из ковша и тут обнаружил что место Древомира пустует.

Древомир стоял поодаль с бабкой Клавдией. Швея была в праздничном наряде, если так можно было назвать её обычный передник, постиранный по случаю торжества, и чистый платок с вышивкой. Она наклонилась к Древомиру и что‑то нашёптывала ему на ухо, а мастер слушал с неподвижным лицом, но борода его подрагивала, и по тому как он сжимал и разжимал пальцы на рукояти палки, было ясно что разговор его не раздражает, а скорее веселит.