Микула посмотрел на меня, и в его серых глазах горел холодный, торжествующий огонь. Староста дождался своего часа, и час этот наступил именно тогда, когда я меньше всего был к нему готов.

Микула выдержал театральную паузу, а потом обратился к стражникам голосом окружного судьи:

– Взять его. За подверг жителей смертельной опасности, а Архипу нанёс тяжелые увечья.

Я шагнул навстречу старосте, и стражник, собиравшийся меня хватать, от неожиданности замешкался всего на мгновение, но этого мне хватило. Я подошел в плотную и стал шептать:

– Слушай меня внимательно, старый козёл. Потому что от того, что ты сейчас услышишь, зависит, останется ли твоя голова на плечах или будет насажена на деревенский частокол.

Микула дёрнулся услышав мои слова и собирался оттолкнуть меня ладонью, но я перехватил его запястье и продолжил шептать.

– Вчера ночью, пока ты брагу тянул на свадьбе, я навестил твой дом. Залез через заднее окно, прошёл в кабинет и вскрыл сундук. Знаешь, что я там нашёл?

Кожа на лице старосты посерела так стремительно, будто кто‑то разом выкачал из него всю кровь. Губы сжались в белую нитку, а зрачки расширились, превратив серые глаза в два чёрных колодца, на дне которых заметался огонёк паники.

– Расписки. А ещё рядышком лежали податная книга и твои любовные послания Фадею.

Микула перестал дышать. В наступившей тишине я слышал лишь стоны Архипа.

– Расписки и твои письма Фадею это ерунда. Но вот податная книг, точно приведёт тебя прямиком на виселицу, да ещё и с конфискацией имущества. Твои любимые внучата пойдут по миру и их забьют палками в ближайшем переулке. Не просто забьют, а забьют на смерть.

Микула нервно сглотнул и на моё плечо легла рука стражника.

Стражник дёрнул моё плечо на себя и замахнулся чтобы ударить кулаком, но я успел сказать:

– Все документы у меня!

– Отставить! – Гаркнул Микула заставив стражника замереть.

– Мудрое решение. – Улыбнулся я чувствуя как хватка стражника слабеет.

Микула молчал. Челюсть его ходила из стороны в сторону, будто он перемалывал невидимые жернова, а пальцы правой руки судорожно сжимались и разжимались, вцепляясь в полу кафтана. На виске билась толстая, набухшая жилка. Мне на секунду показалось, что старика хватит удар прямо здесь, но нет, он слишком крепок для этого.

Стражники наблюдали за нами с нарастающим недоумением. Они видели, как я подошёл к старосте, наклонился к его уху. Видели, как козлобородый побледнел и обмяк словно из него вытащили все кости. Со стороны наша сцена выглядела как разговор двух заговорщиков, каждый из которых держит нож за спиной.

Микула наконец разлепил побелевшие губы, и хриплый, сорванный голос его обратился к стражникам, хотя глаза буравили мою переносицу с такой концентрированной ненавистью, от которой можно было прикуривать.

– Оставьте его в покое, – эти слова он выдавил из себя с огромным усилием. – Если бы мы не вскрыли ящик, ничего бы такого не случилось.

Десятник поднял голову от Архипа и уставился на старосту с выражением крайнего изумления.

– В смысле оставить в покое? Архипу полморды выжгло, а мы его отпустим?

Микула скрипнул зубами так, что звук этот прорезал повисшую тишину не хуже ножа по стеклу. Желваки на его скулах заходили ходуном, а козлиная бородка мелко затряслась от едва сдерживаемой ярости. Староста задыхался, как бегун, пробежавший дистанцию втрое длиннее запланированной.

– За содержание тварей в черте поселения назначаю штраф, – процедил Микула. – Один золотой в пользу деревенской казны. Чтобы к вечеру штраф уплатил. Понял?

– Ох. Целый золотой. Даже не знаю где такие деньги сыскать. – Покачал я головой смотря в глаза старосты.

Мастерскую накрыла оглушительная тишина. Стражники переглянулись, и на их лицах отразилось такое недоумение, будто им сообщили, что земля плоская и стоит на трёх китах, хотя они лично видели четвёртого.

– Один золотой? – десятник медленно поднялся с колен, вытирая окровавленные руки о штаны. – Староста, ты в своём уме? Архипу лицо разъело кислотой! За такое этого паршивца к позорному столбу мало, его на виселицу тащить надо!

Второй стражник, молодой парень с пшеничными усами, шагнул вперёд и указал рукой на раненого товарища.

– Архип двенадцать лет на службе! Он за деревню кровь проливал! А этому, – он ткнул пальцем в мою сторону, – всего один золотой? Это по твоему справедливость?

Микула побагровел тот переполняемой ярости.

– Заткнулись все! – голос старосты сорвался на визг, несвойственный его обычному чиновничьему баритону. – Я здесь староста! Я решаю, какое наказание назначить! А вы берите Архипа и тащите его к Савелию, пока он богу душу не отдал! Живо!

Стражники замерли на секунду, обменявшись взглядами, в которых кипело возмущение, помноженное на бессильную злобу. Десятник открыл рот, собираясь возразить, но Микула зыркнул на него с такой звериной злобой, что мужик осёкся на полуслове. Не оттого, что испугался, а оттого, что понял: спорить со старостой в таком состоянии бесполезно и даже опасно.

– Ладно, – процедил десятник сквозь зубы и кивнул молодому стражнику. – Бери его под мышки.

Вдвоём они подняли Архипа, перекинув его руки через свои шеи, и потащили к двери. Раненый обвис между ними безвольным мешком, голова безжизненно болталась при каждом шаге. Остальные стражники подхватили оружие и молча потянулись следом, не оглядываясь ни на меня, ни на старосту. К слову, внуки Микулы после его вопля тоже дали дёру.

Дверь скрипнула и захлопнулась. Мы с Микулой остались одни в разгромленном помещении, среди опрокинутой мебели, рассыпанного инструмента и янтарных луж застывшей слизи, постепенно мутневших и твердевших на глазах. Земляной пол превращался в подобие эпоксидного покрытия, которым в моей прошлой жизни заливали полы в промышленных цехах.

Микула стоял у стены, его руки тряслись мелкой, непрекращающейся дрожью; он засунул их за пояс, пытаясь скрыть это, но получалось скверно.

– Тварь, – прошипел Микула, и голос его дрожал не от страха, а от бешенства. – Я же прямо сейчас тебе кадык вырву и всем расскажу что ты на меня напал, а я оборонялся.

– Не вырвешь. – Усмехнулся я. – Твои документы лежат в надёжном месте. Если со мной что‑то случится, то они в тот же момент через Кирьяна попадут в нужные руки, а после. Впрочем, ты уже знаешь что случится с тобой и твоей треклятой семейкой.

– Ты… Ты за это заплатишь. – Сквозь зубы процедил староста, да так что слюна запузырилась в уголках губ. – Слышишь? Ты будешь умолять меня как…

– Прямо как ты умоляешь Чернобога? – Холодно спросил я.

– Откуда ты…? – Начал было староста и осёкся на полуслове поняв что все козыри у меня на руках.

Микула инстинктивно потянулся к поясу, туда, где висел нож, и на долю секунды я решил, что сейчас он ударит, плюнув на последствия. Но пальцы его замерли на рукояти и медленно разжались.

Даже в ослеплении яростью Микула оставался расчётливым чиновником, который умеет считать ходы вперёд и понимает, что мёртвый Ярый равняется обнародованным документам, а обнародованные документы равняются верёвке на его собственной шее.

– Ты объявил мне войну сучёныш и ты ещё пожалеешь. Попомни моё слово. – процедил староста, развернулся и зашагал к двери, чеканя каждый шаг так, что половицы стонали под его сапогами.

Дверь мастерской захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась труха. Тяжёлые шаги удалялись по мёрзлой земле и через минуту стихли, растворившись в утренней деревенской тишине.

Я стоял посреди этого бардака и слушал, как колотится сердце, гулко и часто отдаваясь в висках и в кончиках пальцев. Я опустился на перевёрнутую скамью и потёр лицо ладонями, вдавливая подушечки пальцев в глазницы до красных кругов перед закрытыми веками.

Сейчас мы оказались в обоюдном капкане. Староста в моей ловушке, я в его. Скорее всего он запретит своим людям трепаться о том что в мастерской обнаружили слизня, ведь в противном случае он потеряет своё лицо не в силах наказать меня.