Мягкий кожаный тапок прилетел точно в моё темечко. Не больно, но обидно. Я дёрнулся и едва не свалился с печи.

– Хватит дрыхнуть, лежебока! – голос Древомира звенел бодростью и праведным возмущением. – Куры не кормлены, завтрак не сварен! Я тебя зачем приютил, чтоб ты мне печь пролёживал?

– Затем чтобы вы от пневмонии не сдохли. – Сказал я зевнув.

– Ишь сопля наглая. Расхрабрился. – Усмехнулся Древомир. – Дуй кур корми, умник.

Потянувшись я слез с печи и потопал в баню, где меня ждала уже высохшая одежда. Рубаха выцвела от стирки и стала серой, но хотя бы не воняла. Штаны по‑прежнему зияли дырами на коленях. Натянул всё это великолепие и вышел во двор.

Утренний воздух бодрил, а ещё чёртов иней посеребрил траву, а лужи подёрнулись тонким ледком. Зима подступала всё ближе и это мне не нравилось.

Куры встретили меня нетерпеливым квохтанье. Рыжая несушка вцепилась клювом в ограду и сверлила взглядом. Белая нервно топталась у кормушки. Петух восседал на насесте и оскорблённо хлопал крыльями.

– Ведёте себя так, будто я и вам двадцать пять золотых задолжал. – Буркнул я зачерпнул овса из мешка и высыпал на землю.

Куры набросились на зерно толпой. Толкались, хлопали крыльями и кудахтали Я взял колун и разбил в корыте лёд намерзший за ночь. Воду сменил, а корыто ополоснул. Кстати, почему куры носятся в загоне? Неужто Древомир сам их выпустил из сарая, вместо того чтобы меня будить? Тьфу ты! Это ж я забыл их с вечера загнать, хорошо хоть дверь была приоткрыта, а то бы птицы помёрзли за ночь.

Покормив кур, я полез проверять гнёзда. Обнаружил пять яиц, это на два больше чем вчера. Я собрал добычу и кивнул петуху.

– Ну вот, можешь ведь если хочешь, – улыбнулся я. – Прирост яиц после нашего с тобой разговора составил шестьдесят шесть процентов. Отличный результат я бы сказал.

Петух расправил крылья и победно кукарекнул приняв комплимент как заслуженную награду.

Вернувшись в дом, я разжёг огонь в печи и отыскал чугунную сковороду и кусок сала лежащий на полке. Нарезал сальце белыми плотными полосками с тонкой розовой прослойкой и бросил на раскалённую сковороду.

Сало зашкворчало и поплыло, наполняя избу убойным ароматом. Когда жир растопился золотистой лужицей, я разбил туда все пять яиц. Желтки легли ровными кругами, а белки мгновенно схватились по краям.

Древомир возник у стола, привлечённый запахом. Борода торчала в стороны, глаза блестели голодным нетерпением. Он сел за стол и требовательно ударил кулаком по столешнице.

– Ну чё ты возисься? Давай уж жрать.

Привычное бурчание мастера я пропустил мимо ушей. Когда яйца приготовились, я поставил сковороду на стол и мы стали есть прямо из неё, подцепляя ломти деревянными ложками. Горячее сало, зажаристый белок и сладковатый желток. О боги, как же это вкусно! Я доел последний ломтик и облизнул ложку.

– Мастер, а где в селе одежду можно справить? – поинтересовался я, указав на свои колени. – Хожу как нищий. Штаны в дырах, рубаха расползается.

Древомир почесал бороду и прищурился.

– Так ты и есть нищий. Живёшь на моём горбу, дармоед. – Усмехнулся он и продолжил. – Если нужно по‑простому и недорого одеться, загляни к бабке Клаве. Руки у неё золотые, хоть и язык поганый. Сошьёт тебе что скажешь. А если хочешь тулуп на зиму или что побогаче, это к Борзяте. Купец своё дело знает, но обдерёт как липку.

– А сапоги? – я покосился на свои развалины из прокушенной волками кожи.

– Сапоги это к Ивану‑кожевеннику, – Древомир ткнул ложкой в сторону окна. – В центре деревни живёт, у колодца. Справит новые за четыре серебрухи. Мужик честный, шьёт на совесть.

Четыре серебряника за сапоги. По местным меркам вполне недорого. Я мысленно пересчитал наличность и решил что в зиму без обновок мне не выжить.

Первым делом направился к бабке Клаве, которая обитала через три двора от кузницы. Маленькая изба, чистенькая и аккуратная. Палисадник, грядки, крыльцо с резными перилами. У входа сушились мотки пряжи на рогатинах. Из трубы тянулся ленивый дымок.

Я постучал и не дожидаясь ответа вошёл.

Клавдия оказалась сухонькой старушкой с острыми глазами и грозным нравом. Лицо усыпано сетью мелких морщин, волосы убраны под белый платок. Она окинула меня взглядом с порога и сморщила нос.

– Ярик? Ты какого лешего припёрся? – голос у неё был звонкий и скрипучий. – Пошёл вон отседа! Алкаш поганый!

Услышав это я тяжело вздохнул поняв что разговор со старухой у нас выйдет весьма непростой.

– Я пришел с миром. – Улыбнулся я подняв руки в примирительном жесте.

– Ты мне всю клубнику по лету потоптал, падла!

Клубничные грядки, значит, тоже пострадали от пьяного Ярика. Список его пьяных прегрешений рос с каждым новым знакомством.

– Бабушка Клавдия, виноват, каюсь. Готов заплатить за ущерб.

Выцветшие глаза старухи вспыхнули интересом.

– Заплатить, говоришь? – переспросила она прищурившись.

– Два серебряника за грядки, – я положил монеты на её сухую ладонь, но бабка продолжила буравить меня взглядом. – И ещё одну серебруху в знак моего увыжения к вам.

Пальцы Клавдии сомкнулись над серебром и монеты тут же исчезли в складках передника.

– Ну чё, заходи, добрый молодец, – Клавдия расцвела и отступила вглубь избы. – Ток это, чё хотел то? У меня работы по горло. Ежели чаёвничать, то давай в другой раз.

– Мне нужны новые штаны и рубаха, по две штуки того и того.

– А, ну так бы и сказал. Давай мерки сниму. – буркнула старуха и взяла верёвку на которой были насечки.

Пока она снимала мерки я смог осмотреться. Внутри избы Клавдии пахло льном, травами и утюжным жаром. Вдоль стен стояли лари с тканями. На столе лежали ножницы, мотки ниток и берестяные лекала. У окна примостился ткацкий станок, простенький, но ухоженный.

Я объяснил старухе что с одеждой у меня не очень и она то и дело рвётся. По этому попросил подобрать ткань покрепче и сделать двойные швы, чтобы всё не разлезлось после первого же дня работы.

– Руки подними, – скомандовала Клавдия.

Я послушно раскинул руки в стороны. Старушка обошла меня кругом, как покупатель вокруг коня на ярмарке. Протянула верёвку от плеча до запястья, завязала узелок. От шеи до пояса, ещё узелок. Обхват груди, живота, бёдер. Длина ноги от пояса до щиколотки и ширина плеч.

Каждый замер она фиксировала узелком на верёвке. Потом переносила результат на бересту, выцарапывая острой косточкой крохотные пометки. Работала быстро и точно, без лишних движений.

– Худой ты как жердина, – прокомментировала она, обмеряя талию. – Рёбра пересчитать можно. Рубахи сошью с запасом, на вырост. Авось женишься на какой‑нибудь дуре и она откормит тебя к зиме.

– Я и сам откормлюсь, – пообещал я. – Если доживу.

– Дай бог, – хмыкнула бабка, затягивая последний узелок.

Она нацарапала последние пометки на бересте и отложила верёвку, окинув меня прощальным оценивающим взглядом.

– Ну всё, топай. Через два дня зайдёшь, будет тебе обнова.

– Что по деньгам?

Старушка почесала кончик носа и прикинула, закатив глаза к потолку.

– По две с половой серебрухи за вещь устроит? – объявила она. – Четыре вещи, десять серебряников.

Десять серебряников за два комплекта одежды. Не так дёшево как гвоорил Древомир, но и грабежом не пахнет. Хотя поторговаться стоило, для порядка.

– Может, по две? – предложил я. – Восемь серебряников за всё, и я стану постоянным покупателем.

Клавдия усмехнулась и покачала головой. Морщинки вокруг глаз собрались лучиками.

– Постоянный покупатель, ишь ты. Нет, милок. Две с половой это конечная цена. Хочешь дешевле, ходи голый.

Спорить с ней было бесполезно. Опытная бабка знала себе цену и своему ремеслу.

– По две серебрухи и три медяка за вещь? – попытал я удачу снова, но Клавдия закатила глаза, покачала головой и протянула ладонь.