Я потрогал пальцами поверхность, и ничего не произошло. Прижал ладонь плотнее, а после надавил. Нет. Мёртвая древесина, даже не давала намёка на тепло которое я ощутил минутой ранее.

Я попробовал строгать снова, сосредоточившись на ощущениях. Рубанок ходил туда‑сюда, стружка летела на пол, но сосновый брус молчал, как молчат покойники.

Досадно… В Вологде я работал с плотником. Звали его Семёныч, он любил повторять одну фразу: «Дерево само скажет, где рубить. Главное уметь слушать.» Тогда я посчитал эту фразу ерундой. Сейчас же мне показалось что в его словах есть какой‑то скрытый смысл.

И тут перед глазами всплыл золотой текст.

«Обнаружен нестабильный источник живы. Ваши каналы забиты на 94%, из‑за чего поглощение живы невозможно. Рекомендуется повторная стимуляция.»

Я перечитал сообщение дважды. Забиты на девяносто четыре процента? Можно сказать что каналы забиты наглухо, как ржавый водопровод. Проблеск тепла был случайностью попавшей в шесть процентов. Будто капля воды просочилась через закоксованную трубу.

– Чё встал? – окликнул меня Древомир. – Ножки сами себя не выточат!

– Просто задумался, – ответил я и вернулся к рубанку.

Строгал до самого обеда, но брус больше не отзывался. Ни тепла, ни покалывания, ни единого намёка на наличие живы.

Когда настал перекур, я сел на лавку возле мастерской и принялся разглядывать ладони. Обычные руки, в мозолях и ссадинах. Никаких видимых каналов, никаких узлов. Странно, я чувствую живу, вижу изъяны дерева, а вот изъяны собственного тела для меня не столь очевидны.

Впрочем, я уже знаю способ пробить каналы. Спасибо ведьме за подсказку. Просто нужно чаще практиковаться в поглощении живы и пытаться сформировать из живы узел.

– Хорош прохлаждаться. Пошли. – Рыкнул мастер проходя мимо.

Взял рубанок и продолжит строгать ножки. Если всё пойдёт с той же скоростью что и сейчас, то к концу завтрашнего дня у нас будет двенадцать готовых столов из двадцати необходимых. Можно сказать финишная прямая. Надеюсь Борзята в следующий раз выдаст заказ на сотню столов. Тогда я точно смогу рассчитаться с Фадеем. Правда эту сотню столов нужно ещё сделать…

Петруха вместе с мастером встали у пресса и принялись давить слизней, насвистывая под нос какую‑то мелодию. Забавно, но свистели они в унисон. Петруха порой промахивался с нотами, а вот у Древомира мелодия выходила что надо. Как это называется? Кажется высокохудожественный свист!

И тут послышалось ржание лошадей, а следом за ним и топот ног. В следующую секунду дверь мастерской с грохотом распахнулась. На пороге показались трое стражников с копьями. За ними маячила невысокая фигура в богатом кафтане. Это был староста Микула собственной персоной.

Микула пригладил козлиную бородку и шагнул в мастерскую. А за его спиной скалились Крысомордый и Ушастый. Нос у Крысомордого распух вдвое.

– Этот? – Микула ткнул пальцем в мою сторону.

– Этот! – хором подтвердили внучки.

Стражники шагнули вперёд и схватили меня за руки. Рубанок вылетел из ладони и грохнулся на пол. Петруха тут же рванул ко мне, но получил тычок древком копья в живот.

– Вы чего творите⁈ – прохрипел здоровяк.

– Этот паскудник покалечил моих внуков, а третьего и вовсе пытался убить. – Староста зыркнул на меня с ненавистью и прошипел. – Ну всё, Ярый. Допрыгался. – Он посмотрел на стражу и гаркнул. – Тащите его к позорному столбу! После тридцати плетей, у любого мозги встанут на место.

Выкрутив руки за спину меня выволокли из мастерской. Я упирался ногами, но двое здоровых мужиков с копьями весили на порядок больше меня и могли при желании сломать меня пополам. По этому я сопротивлялся, но в меру. Не хватало ещё чтобы рёбра пересчитали.

– Они первые на меня напали! – крикнул я. – С ножом бросились, средь бела дня!

Микула на ходу обернулся, а его козлиная бородка затряслась от негодования.

– Они говорят обратное, – отчеканил он. – Тем более на тебе ни царапинки. А мои внуки изуродованы! Сломанный нос, выбитые зубы и перелом ноги! Так что заткни пасть ирод. Я к тебе по людски отнёсся, а ты так мне отплатил?

Говорить со старостой было бессмысленно. Слово деревенского алкаша, против слова любимых внуков, разумеется он мне не поверит. Крысомордый и Ушастый шли следом за нами и довольно скалились. Дедушка пришёл на выручку, и теперь паршивый Ярик получит своё.

Новость разлетелась по деревне со скоростью лесного пожара. Дворы пустели, люди высыпали на улицу. Бабы, мужики, старики, дети. Все тянулись к площади, как на ярмарку.

Площадь представляла собой утоптанный пятачок земли у колодца. В центре стоял позорный столб. Толстый, потемневший от времени дуб с железными кольцами на высоте плеч. К нему привязывали воров, дебоширов и прочих нарушителей деревенского покоя.

Меня подтащили к столбу. Стражник содрал с меня рубаху через голову, обнажив спину. Холодный воздух мигом впился в кожу. Руки продели в кольца и затянули верёвкой.

Позади послышался свист рассекаемого воздуха. Я обернулся через плечо и увидел палача. Огромный бородатый мужик с кнутом. Плетёная кожаная лента, длинная и тяжёлая. Такой кнут с одного удара рассечёт кожу до мяса, а то и до кости.

Тридцать плетей, покалечат минимум на месяц. Пятьдесят убьют на месте. На стройке я видел шрамы у одного рабочего из Средней Азии. Говорил, что его пороли за кражу на родине. Спина была исчерчена глубокими шрамами, будто его медведь когтями драл.

– Пустите его! – голос Древомира прорезался сквозь гул толпы.

Старик протолкался в первый ряд и вцепился в рукав стражника.

– Он хоть и бестолочь, но не дебошир! – хрипел мастер. – Ваши щенки первые полезли!

Стражник легко оттеснил Древомира в сторону, старик пошатнулся и схватился за сердце.

– Да что ж вы творите⁈ – загремел Петруха, напирая на стражу. – Где доказательства⁈ Трёп двух выродков ничего не значит!

Двое копейщиков скрестили древки, перегородив ему путь. Петруха навалился грудью, но третий стражник упёр ему копьё в живот. Амбал нехотя остановился, скрежеща зубами.

Микула вышел на середину площади. Откашлялся, расправляя кафтан. Лицо приобрело выражение скорбной праведности.

– Люди добрые! – возвестил он. – Перед вами стоит преступник! Ярый, пьяница и дебошир! Многим из вас он причинил зло, а на этой неделе ещё и жестоко избил моих внуков!

Толпа загудела встревоженным ульем. Кто‑то охнул, кто‑то присвистнул. Микула поднял руку, призывая к тишине. Крысомордый выступил вперёд. Распухший нос придавал его лицу комичный вид. Рядом встал Ушастый, поглаживая огромную шишку на затылке.

– Мы шли по своим делам, никого не трогали, – затянул Крысомордый жалобным голосом. – А этот кинулся на нас с кулаками! Ни за что, ни про что! Мы даже не поняли, что мы ему сделали!

Ушастый закивал, изображая невинную жертву.

– Мы мирные ребята, всех уважаем. За просто так в драку не лезем, а этот… – Ушастый презрительно зыркнул в мою сторону.

Толпа заохала, бабы стали причитать, а я пребывал в шоке от этого фарса. Мирные ребята, которые забили пожилого мужика за отказ поделиться рыбой.

– Вы всё слышали! Ярый виновен! – провозгласил Микула. – Всыпьте ему тридцать плетей в назидание!

Палач расправил кнут и отступил на шаг. Замахнулся, рука ушла за спину. Кожаная лента натянулась в воздухе.

– Стой!

Голос прогремел над площадью. Громкий, хриплый и злой. Толпа расступилась, и на утоптанный пятачок вывалился Григорий.

Отец Анфиски выглядел скверно, огромные фингалы на лице пожелтели, всё ещё распухшая губа свисала как вареник. Всё внимание толпы тут же приковалось к Григорию.

– Чё твои ссыкуны вякают? Они меня на днях толпой чуть насмерть не забили! – крикнул он, тыча пальцем в Крысомордого. – И всё из‑за того что я отказался им ежедневно рыбу за дарма выдавать!