– А зачем нужны костяные клинья? – спросил я почесав бороду.

Пелагея прищурилась так, что глаза превратились в две тёмные щёлки, и наклонилась ко мне через стол, понизив голос до хриплого полушёпота.

– Без них руны просто царапины на камне, бессмысленные как рисунок гвоздём на заборе. А с ними запечатывающий ритуал работает, перекрывая ток живы намертво. Считай что кость это подношение древним богам. Видать этот «волхв» убил зверя или человека, расколол кости и вбил их в камень. Пока клинья на месте, руны будут работать хоть сто лет, хоть тысячу.

Вот тебе и волхв. Шёл восславить богов на древнем капище, а на деле устроил диверсию, от которой взбесился хозяин леса и вся округа теперь расплачивается. На стройке такого специалиста не уволили бы, а закатали бы в фундамент вместе с его балахоном и жертвенным ножом.

– Выходит, если выбить клинья, то руны потеряют силу?

Пелагея кивнула, но тут же подняла указательный палец, костлявый и жёлтый от травяных настоев.

– Но есть одно «но», мастер‑ломастер, и это «но» существенное. Клинья нельзя просто выковырять, как ты, видимо, собирался.

Я замер, и рука машинально потянулась к поясу, где за ремнём торчала рукоятка стамески, выдавая мои намерения с потрохами.

– Потому что клинья эти впитали в себя отравленную живу. Если тронешь их голыми руками, то вся эта гадость потечёт в тебя. Сперва повредишься рассудком, а после и помрёшь.

Пелагея откинулась в кресле, и ивовые прутья скрипнули под её весом. Рывком Ведьма поднялась из кресла, подошла к полке, заставленной горшочками, склянками и мешочками с непонятным содержимым, а после сняла оттуда маленький глиняный горшочек, запечатанный жёлтым воском. Размером с детский кулак, тёмно‑зелёный, с едва заметными узорами на боках, похожими на переплетённые корни.

– Живичная смола, – произнесла она, протягивая горшок и глядя на меня так, будто вручала ключи от сейфа с фамильным золотом. – Настоянная на полынном корне и лунной воде. Обмажешь руки перед тем, как лезть к клиньям, толстым слоем, от кончиков пальцев до запястий и не смей жалеть смолу, себе дороже выйдет. Смола не даст отраве проникнуть в тело, создаст что‑то вроде защитных перчаток, но действует она весьма скоротечно. У тебя будет от силы четверть часа. За это время ты должен вытащить все три клина и отойти от камня подальше. А если не успеешь… – Она многозначительно замолчала и молчание это было красноречивее любых слов.

Ну что тут скажешь? Если там всего три клина, то на каждый у меня будет аж по пять минут. Весьма неплохо, должен управиться. Я принял горшок, ощутив его неожиданную тяжесть. Горшок будто весил добрых пять килограммов, не меньше. Я его подмышку и уже собрался уходить, когда ведьма снова заговорила.

– Ещё кое‑что. Клинья нужно вытаскивать в определённом порядке. Сначала спираль, потом круг и последним дерево. Если перепутаешь порядок, то хлопнет так, что костей не соберёшь.

– Хорошо что сказали. – ответил я, ведь собирался ковырять руны без какого либо порядка.

– И не вздумай ронять клинья после того, как вытащишь, – добавила ведьма, и голос её стал жёстче, чем обычно, а это о многом говорит, потому что обычный тон Пелагеи и без того жёсткий. – Клинья после извлечения нужно сломать прямо там, у камня, не отходя ни на шаг. Переломи пополам и брось на землю, она примет отраву и переварит, как переваривает палую листву и дохлых жуков. Если унесёшь с собой хоть один клин, отрава потечёт за тобой через весь лес, как свора голодных волков за раненым оленем. Потом начнутся болезни, падёж скота, неурожаи, и чёрт знает что ещё.

Эх, а жаль. Можно было бы один такой клинышек заснуть старосте прямо… Гхм… В общем не вариант.

Злата, до сих пор стоявшая у двери так тихо, что я почти забыл о её присутствии, вдруг подала голос:

– Бабушка, а если Леший нападёт, пока он будет у камня?

Пелагея посмотрела на внучку, потом перевела взгляд на меня, и на долю секунды в тёмных глазах мелькнуло что‑то отдалённо похожее на сострадание.

– Если он начнёт вытаскивать клинья, Леший почувствует так же, как ты чувствуешь, когда кто‑то выдёргивает занозу из твоего пальца и он придёт, обязательно придёт, в этом можешь даже не сомневаться. – Пелагея помолчала и добавила. – Если в Лешем осталась хоть капля разума, он поймёт, что ты ему помогаешь и не тронет. А если разума не осталось…

– То он оторвёт мне голову. – Закончил я за ведьму.

– Именно так. – Кивнула Пелагея и нахмурила брови. – А теперь убирайся, мне спать пора, а тебе шевелить копытами, если хочешь успеть в рощу до рассвета.

Поклонившись в пол, я шагнул за порог в сырую болотную ночь. Холод тут же облепил со всех сторон, забрался под рубаху и пробежал ледяными пальцами по позвоночнику. Но холод не пугал так, как хриплый хохот донёсшийся из глубины леса.

Тяжело вздохнув я со всех ног помчался обратно в деревню. Хохот повторился ещё пару раз, но всё дальше и глуше. Видать леший охотился не только за мной, а может просто сходил с ума в одиночестве. К моменту, когда я добрался до частокола и различил в темноте силуэты вышек, система сообщила о том что текущий запас живы составляет 89 единиц, а бактериальное заражение нейтрализовано полностью.

Не зря сходил в гости. Хотя бы эта гадость не будет меня донимать, а то раны на груди и предплечье ещё пару часов назад горели огнём, а теперь затихли. Обойдя частокол, я спустился с холма и двинул в сторону священной рощи.

До рассвета оставался час, может полтора, из‑за чего мне приходилось торопиться. Тучи затянули небо и пошел мелкий противный дождь заставивший вжать голову в рубаху. Проклятье, стоит обзавестись тулупом, а то совсем околею.

Спустя пять минут я вошел в ельник. Стволы деревьев стояли плотной стеной прижимаясь друг к другу по обе стороны от тропинки. При этом нижние ветви елей смыкались на уровне груди, образуя сплошной колючий барьер из хвои и смолы. Я раздвинул лапы ближайшей ели руками, получив порцию холодных капель за шиворот и протиснулся внутрь.

Я шёл на северо‑восток, ориентируясь по словам Тараса. Ельник, потом овраг с ручьём, за оврагом сосновый бор, за бором начинается территория лешего.

Через полчаса ельник поредел и впереди открылся овраг, о котором предупреждал Тарас. Глубокий, метров пять, с отвесными склонами, поросшими корнями и выступами глины. На дне журчал ручей, и в ночной тишине это журчание казалось оглушительным.

Я спустился боком, цепляясь за узловатые корни берёз. Перебрался вброд, после подтянулся на корнях противоположного берега и выбравшись наверх замер.

Тишина обрушилась с такой силой, что я услышал собственный пульс. Мёртвая, звенящая, неестественная тишина. Такая бывает в новостройках до заселения, когда стены и перекрытия есть, а людей ещё нет, и пустые комнаты гудят от собственной пустоты.

Я двинулся вперёд, и не услышал собственных шагов. Темнота постепенно начала сереть, и рассвет подбирался с востока, просачиваясь сквозь тучи бледным, болезненным светом, от которого стволы сосен стали похожи на кости невообразимо огромного скелета.

И тут я почувствовал это.

Восемью узлами разом, от поясницы до лёгких, от берцовых костей до сердечной мышцы. Словно кто‑то невидимый провёл огромной ледяной ладонью вдоль моего позвоночника, медленно, снизу вверх, от копчика до основания черепа. Ощущение было жутким что волоски на загривке встали дыбом, а по рукам побежали мурашки.

Далеко слева, в глубине бора, треснула ветка. Потом треснула ещё одна, и ещё одна. Треск не прекращался, как будто кто‑то целенаправленно ломал ветки и с каждым шагом становился всё ближе ко мне.

Внезапно ноги задрожали требуя чтобы я рванул прочь и позабыл про чертового лешего и его рощу. Инстинкт самосохранения требовал того же самого. Но я стоял и слушал, как треск приближается.

Потом треск прекратился. Воздух загустел и каждый вдох стал даваться тяжелее предыдущего, как будто атмосферное давление подскочило на десяток миллиметров разом.