Однако, при ближайшем рассмотрении стало ясно что его бедренные кости использовали для изготовления клиньев. А значит волхв всё ещё жив и где‑то бродит, если его конечно не прикончил леший. Дуб над останками был угольно‑чёрным от корней до первой развилки, кора отслоилась кусками, обнажив прогнившую древесину.

Я отвёл взгляд от костей и вернулся к алтарю. Раскрыл горшочек с живичной смолой и намазал ладони толстым слоем. Настолько толстым, что мне стало тяжело удержать в руках стамеску, так как она всё время выскальзывала. Да уж, весёлая меня ждёт работёнка…

Зелёная маслянистая плёнка живицы легла на кожу, пощипывая трещины на пальцах и ладонях. Пелагея говорила, что живичная смола создаст барьер, через который отравленная жива не проникнет в тело в течении пятнадцати минут. А значит нужно торопиться.

Я схватил покрепче стамеску и подошёл к южной грани. Лезвие нашло щель между правым краем кости и каменной стенкой зарубки. Зазор был меньше миллиметра, на глаз практически не различимый, но кончик стамески его нащупал.

Я надавил на стамеску, плавным нарастающим усилием, вкручивая лезвие в щель, раздвигая материал, а не ломая его. На реставрации нас учили, что сила без контроля превращает ремонт в разрушение, и за сорок пять лет этот принцип спас столько конструкций, что хватило бы на небольшой музей.

Камень ответил мгновенно. Вибрация, которую я едва ощущал стоя рядом с алтарём, подскочила в разы, и гул, доносившийся из глубины каменной толщи, стал таким низким и утробным, что у меня заныли зубы, а в переносице возникло давление, как при погружении на глубину.

Алтарь загудел, и гудение это не было похоже ни на один звук, который мне доводилось слышать на стройке, хотя перфораторы, отбойные молотки и вибропогружатели я слушал чаще, чем музыку. Нота была живой и злой, как будто камень предупреждал: не трогай.

Смола на ладонях внезапно стала теплеть доходя до нестерпимого жара, будто я окунул руки в кипяток. Пелагея могла бы и предупредить о таком эффекте, больно так, что хочется бросить чёртову стамеску. Но пока барьер работал, я скрипя зубами продолжал выковыривать клин.

Вот только он сидел в камне, как ржавый болт в бетоне, который проторчал в плите лет двадцать и прикипел к арматуре намертво. Я сменил угол, наклонил стамеску правее, вспоминая траекторию забивания, наискось, пятнадцать градусов от вертикали, и надавил снова, точно по оси.

Мышцы предплечья напряглись, стамеска скрежетнула по камню, и я почувствовал, как кость сдвинулась. Всего на волосок, на десятую долю миллиметра, но сдвинулась, и этого сдвига было достаточно, чтобы понять: клин пойдёт, если не торопиться и не сломать лезвие.

Стамеска скрежетала по камню, высекая мелкую серую пыль, оседавшую на рукавах и на лице. Клин пошёл, медленно и неохотно, постепенно вылезая из отверстия.

Белые дубы вокруг поляны дрогнули. Свечение в стволах мигнуло, как мигает лампочка при скачке напряжения, и на мгновение поляна погрузилась в темноту, чтобы через секунду снова залиться молочным светом, только тусклее чем прежде.

Из глубины бора донёсся низкий и протяжный вой, от которого поджилки затряслись. Судя по всему Лешему стало больно от того что я вытягиваю клин. А ещё мне не нравится приближающийся грохот. Наверное Леший ломится сюда через чащу, сшибая подлесок.

Я стиснул зубы и навалился на стамеску всем весом, упершись левой ладонью в край камня для упора. Клин выполз ещё на миллиметр, на два, на три. Кость показалась над поверхностью камня, тёмная маслянистая верхушка, от которой в холодный утренний воздух поднялась тонкая струйка чёрного дыма, похожего на дым от горящей изоляции, едкий и маслянистый.

Я подцепил клин пальцами левой руки, стараясь не обломить кончик. Кость была скользкой от маслянистого налёта и пульсировала в пальцах ритмичным биением, от которого к горлу подкатывала тошнота. Живичная смола на ладони шипела, вступая в реакцию с чёрной дрянью, и запах, поднявшийся от этого контакта, напомнил мне горелую резину, перемешанную с тухлыми яйцами.

Коротким движением я выдернул клин целиком, он вышел с чавкающим звуком и в ту же секунду камень взвыл. Вибрация подбросила мелкие камешки вокруг алтаря вверх. Камешки зависли в воздухе на мгновение и рухнули на землю.

Я сжал клин обеими руками, упёрся большими пальцами в середину и переломил пополам. Кость хрустнула и из места разлома брызнули чёрные капли, обжёгшие запястья сквозь истончавшийся слой смолы. Я швырнул обломки на мох, подальше от камня, и земля приняла их. Мох сомкнулся над осколками, как будто втянул их в себя.

Первый клин уничтожен.

Вой в лесу стал ближе и к нему добавился звериный рык и птичьи вопли. Деревья затрещали, их кроны заходили ходуном, осыпая мох жёлтыми листьями и мелкими сучками. Похоже времени у меня практически не осталось.

Не церемонясь я поддел второй клин, а за ним и трети. В какой‑то момент думал что стамеска обломится, но к счастью она выдержала. Обломил клинья и швырнул в мох, после чего метнулся к восточной грани.

Второй символ с перечёркнутым кругом, было сложнее всего освободить, так как клинья там были утоплены заподлицо, без единого зазора, за который можно зацепиться. На стройке мы называли подобные задачи «вынуть пробку из бетонной стены голыми руками», и решались они обычно одним способом, перфоратором в режиме долбления.

Перфоратора у меня не было, зато была злость, адреналин льющийся в тело литрами и стамеска из хорошей стали, которую Древомир наточил так, что ею можно было бриться.

Я обрушил лезвие на камень рядом с клином, высекая искру, и каменная пыль полетела в лицо, забивая глаза и ноздри. Я прищурился и продолжал долбить, выцарапывая неглубокую канавку вокруг кости, снимая камень миллиметр за миллиметром, как снимает штукатурку отбойный молоток, слой за слоем.

Руки тряслись от напряжения, и каждый удар отдавался в локтях тупой болью, но канавка углублялась, обнажая край клина. Ещё немного и можно будет подсунуть лезвие. Я вогнал стамеску под клин, нажал, и кость выскочила из паза одним движением, как выскакивает пробка из бутылки, которую долго и безуспешно раскачивали, а потом она вдруг поддалась сама. Следом за первым клином я выбил и два других.

Камень содрогнулся так, что я едва устоял на ногах. Мощная пульсация прошла через алтарь, через мох, через утрамбованную веками землю, через подошвы моих сапог и вверх по позвоночнику, заставив клацнуть зубы и на мгновение потерять равновесие.

Дубы вспыхнули, белое свечение усилилось вдесятеро, и поляна залилась таким ярким молочным светом, что я невольно заслонил глаза ладонью боясь ослепнуть. Я переломил клинья один за другим и швырнул в мох.

Смола на руках зашипела сильнее и её слой практически истаял из‑за контакта с отравленной живой. Если я не уложусь в ближайшие пару минут, то ладони останутся без защиты, а отравленная жива потечёт в каналы, а после меня будет ждать мучительная смерть. Почему я не рассматриваю вариант с сумасшествием? Да потому, что Леший попросту оторвёт мне голову.

Я обогнул камень, направляясь к северной грани и замер. Между мной и третьим клином стоял Леший.

Он был больше чем обычно. Три метра высоты, а может и больше, потому что сутулая спина из переплетённых ветвей не давала точно определить его рост. Тело представляло собой переплетение живых ветвей, корней и коры, спрессованных в грубое подобие человеческой фигуры, вроде тех скульптур из коряг, которые ставят у входа в лесные санатории для отпугивания впечатлительных отдыхающих.

Из массивных плеч торчали обломки сучьев, из сгорбленной спины пучками рос мох, а ноги были двумя узловатыми стволами, вросшими в землю поляны так глубоко, что мох вокруг них вздыбился буграми. Руки, длинные и гибкие, как ивовые плети, свисали почти до земли, и вместо пальцев на концах ветвились тонкие корни, покрытые сырой землёй.

Всё это я уже видел. Но вот глаза Лешего я словно узрел впервые. Сейчас они пылали багровым жаром, как расплавленная окалина на дне кузнечного горна. Очевидно разум покинул Лешего окончательно, и на меня смотрело существо, в котором не осталось ничего, кроме боли и ярости.