Занятно, пока я плясал, мастер решили личную жизнь наладить? В слух я этого не сказал разумеется, ведь старый тут же угостил бы меня палкой, в случае если бы услышал мои слова.

Праздник был в полном разгаре, народ плясал, пил и горланил песни, и деревня, обычно мрачная и настороженная, на несколько часов превратилась в шумное весёлое место, где каждый забыл про долги, ссоры и тяжёлую работу. Бабы смеялись, мужики хохотали, дети носились между столами, таская пирожки и объедки, а собаки дрались из‑за костей под лавками, добавляя к общему гвалту визг и рычание.

И посреди этого праздничного балагана мой взгляд наткнулся на знакомую фигуру в дальнем конце стола.

Микула‑староста сидел неподвижно, выпрямив спину и положив обе руки на стол. Козлиная бородка была аккуратно причёсана, кафтан застёгнут на все пуговицы, а на лице застыло выражение, от которого у меня свело скулы и по спине пробежал знакомый ледяной сквозняк.

Староста смотрел на меня. Не просто смотрел, а пялился, в упор, не отводя глаз, и на тонких губах его играла улыбка. Мерзкая, кривая и обещающая проблемы. Староста знал что‑то, чего не знал я, и это знание доставляло ему удовольствие, которое он даже не пытался скрыть. Микула едва заметно кивнул мне, а после отвёл взгляд и потянулся к кружке.

Мне не понравился этот кивок. Не понравилась улыбка. И очень не понравился спокойную уверенность ненавидящего, но при этом выглядел так, будто получил козырную карту и ждёт подходящего момента чтобы выложить её на стол.

Савелий предупреждал что Микула культиватор и может вырвать мне хребет собственными руками. Но физической расправы на людях он не устроит, это было бы слишком грубо и прямолинейно для старосты, привыкшего действовать через интриги, доносы и административный ресурс. Значит готовит что‑то другое, и мне нужно быть настороже.

Я наблюдал за нарастающим опьянением гостей периодически поглядывая на старосту, но он больше не обращал на меня внимания и трещал с одним из стражников.

И тут началась драка. Коренастый мужик в красной рубахе, перебравший медовухи, задел плечом долговязого соседа, которому отдавили ногу ещё во время пляски и который с тех пор искал повод выместить обиду на ком‑нибудь подходящем. Долговязый толкнул коренастого в грудь, коренастый ответил кулаком в ухо, и понеслось.

В ход пошли кулаки, скамейки и пустые кружки. Коренастый повалил долговязого на стол, миски полетели на землю, каша рассыпалась по скатерти, и сидевшие рядом мужики, до которых долетели брызги и осколки, немедленно включились в процесс, потому что какой же праздник без хорошей потасовки?

Через полминуты дрались уже человек двадцать. Площадь превратилась в поле боя, где здоровые деревенские мужики мутузили друг друга с жизнерадостным озверением, свойственным людям, которые полгода копили усталость и злость, а теперь получили повод выпустить пар, да ещё и под аккомпанемент гуслей. Музыканты, забрались на стол с инструментом, продолжал наяривать весёлую мелодию, придавая побоищу характер народного гулянья.

Бабы отхлынули к заборам, прижимая к себе детей и визжа, хотя в визге этом было больше возбуждения, чем страха. Старики расселись по лавкам вдоль стен и наблюдали за свалкой с выражением знатоков, обсуждающих технику ударов и качество блоков.

Петруха ворвался в гущу драки, как бульдозер в забор из штакетника. Рыжая голова мелькнула над толпой, широченные плечи раздвинули дерущихся по сторонам, и здоровенный кулак жениха опустился на макушку ближайшего скандалиста с коротким глухим звуком, от которого мужик присел на полусогнутых и затих.

Второму Петруха врезал в грудь, и тот отлетел на три метра, сбив по пути ещё двоих, которые повалились друг на друга.

– Все в расход! – проревел Петруха, и голос его перекрыл и музыку, и мат, и даже визг баб за заборами. – Это моя свадьба! Кто хоть ещё раз замахнётся, тому я лично руки оторву!

Угроза была настолько убедительной из уст громилы, что драка стихла за считанные секунды. Мужики расцепились, отряхнулись, утёрли кровь с разбитых губ и носов и потянулись обратно к столам, как рабочие возвращаются к верстакам после перекура.

Кто‑то подбирал опрокинутые скамьи, кто‑то собирал с земли раскатившиеся миски и кружки, а один особо пострадавший мужик сидел у колодца, прикладывая глаз к стальному воротку.

Анфиска с гордостью на лице вцепилась в руку Петрухи и больше не отпускала его от себя. А пока праздник продолжался, я посмотрел на небо. Закатные лучи окрасили всё алым, ещё каких‑то полчаса и стемнеет. А значит самое время прогуляться. Выскользнув из‑за стола, я неторопливо свернул за угол и скрылся из виду.

Дом старосты стоял неподалёку от колодца. Крепкий двухэтажный сруб с высоким крыльцом и резными охряными наличниками. Вокруг тянулся добротный забор из тёсаных досок в полтора человеческих роста, за которым виднелись амбар, погреб и хлев. На стройке подобные дворы называли «директорскими»: под них отводили лучшие участки с сухим грунтом и видом на соседей, чтобы было кого презирать.

Я зашёл с тыла, со стороны заросшего репейником пустыря. Здесь было темно, как в подвале, и только далёкие отсветы свадебных костров оранжевыми мазками ложились на верхушки забора. С площади доносился гомон, музыка и хриплое пение. Хвала богам праздник в самом разгаре и завершится нескоро.

Перемахнуть через забор не составило труда: жива из четырнадцати узлов наполняла мышцы силой. Я ухватился за край забора, подтянулся, перекинул ногу и мягко спрыгнул на утоптанную землю двора.

Очутившись во владениях старосты я замер. Тут было неестественно тихо. Ни собак, ни кур, ни домочадцев.

Обогнув амбар, я подобрался к задней стене избы. Ставни на первом этаже были прикрыты, но не заперты, это стало ясно по легкому люфту створки. Вытащив нож из‑за голенища, я подсунул лезвие под раму. Механизм оказался примитивнее советского шпингалета: деревянная вертушка на гвозде поддалась за пару секунд.

Створка открылась с тихим скрипом, от которого сердце пропустило удар, но в доме никого не было. Выждав полминуты, я перевалился через подоконник и рухнул в кромешную тьму чужого жилища.

Внутри пахло воском, сушёными травами, кожей и терпкими чернилами. Постепенно в горнице проступили контуры массивной мебели. Жилище Микулы отличалось от крестьянских изб так же, как квартира районного чиновника от коммуналки. Всё добротное, ухоженное, с претензией на статус, но без купеческого шика. Функциональная роскошь человека, который явно тратит больше чем зарабатывает.

Кабинет нашёлся за второй дверью по левой стороне коридора. В тесной вытянутой комнате я на ощупь отыскал свечу и высек искру кресалом. Тяжёлый дубовый стол был завален свитками и берестяными грамотами. В углу стоял кованый сундук, рядом с ним стул, продавленный по форме хозяйской задницы. Микула явно проводил здесь уйму времени.

Первые три свитка на столе оказались рутиной: запросы на зерно, уведомления, переписка с управой. Обычная бюрократия, неизменная от Древнего Рима до позднего СССР. А вот четвёртый свиток, сшитый в тетрадь из берестяных листов, заставил меня замереть.

Левый столбец содержал суммы податей, собранных с деревни. Правый, написанный бледным рыжеватым составом, фиксировал суммы, отправляемые «наверх». Разница от десяти до тридцати процентов оседала в кармане старосты, прямо как мешки цемента на любой стройке, где прораб умел считать. «Двойная накладная». Судя по толщине тетради, козлобородый прикарманивал деньги десятилетиями.

Кстати! С момента попадания в этот мир я ни разу не платил налогов, если не считать покупки торговой лицензии в городе. Судя по всему Древомир сам оплачивал подать, не вытаскивая из моего кармана лишние медяки. Вот же чёрт старый. С виду грубиян и хам, а внутри заботливый как любящий отец.

Я отложил податную книгу и подошел к кованому сундуку. Замок был крепким, но вбитые в дуб петли расшатались от времени. Подсунув нож под нижнюю, я надавил. Жива налила предплечье такой силой, что железо вышло из древесины с коротким хрустом и крышка откинулась назад.