– Золотник за четыре вещи. Ни на медяк не сдвину цену. Усёк? – Буркнула она.

– Вот она клиентоориентированность сельского пошиба. – улыбнулся я и протянул ей золотой. – Вот деньги.

– Калека оринрирываннасть? Эт чё такое? Головой ударился что ли? Тарабарщину какую‑то несёшь. – Нахмурилась бабка. – а в следующую секунду принялась пробовать монету на зубок.

– Эка невидаль, – протянула она, вертя монету в пальцах. – У пропойцы деньги завелись. Видать, конец света на носу.

– Или начало новой жизни, – ответил я выходя за порог.

– То что для одного конец, для другого начало. – философски подметила Клавдия, пряча золотой в передник.

Покинув старуху я отправился прямиком к Ивану‑кожевеннику. Его изба стояла в самом центре деревни, рядом с общинным колодцем. Приземистая, крепкая, с широкими воротами. Во дворе на козлах сохли растянутые шкуры. Пахло дублёной кожей, дёгтем и берёзовой корой.

Ивана я застал за работой. Коренастый мужик лет пятидесяти с широкими ладонями. Он скоблил овечью шкуру на колоде. Нож ходил ровными движениями, срезая остатки мездры тонкими стружками. Мездра это обратная сторона шкуры. Мастер поднял голову и окинул меня цепким взглядом.

– Ярик? В ученики пришел набиваться или за обувью? – Равнодушно спросил он вернувшись к работе.

– Сапоги нужны, – объяснил я подняв вверх ногу с прокушенными сапогами.

Иван отложил нож и вытер руки о фартук, посмотрел на развалинах, которые я называл обувью и кивнул.

– Не вопрос. Вон те, в углу, заберёшь за пять серебрух?

Я повернулся в указанном направлении и увидел у стены пару сапог. Тёмная кожа, добротная подошва, высокое голенище, внутри даже мех имелся. На вид крепкие и стоят явно дороже предложенной мне цены.

– Я думал что сапоги шьют под заказчика.

– Так оно и есть, – Иван почесал загривок. – Но прошлый заказчик вчера помер. Лихорадка скрутила и всё, отвезли на корм червям. Так что мои сапожки остались круглыми сиротками. – От его юмора у меня даже в глазах потемнело. – Выкупать сапоги некому, а работа сделана. Думаю тебе подойдут.

Я подошёл и взял сапоги в руки. Тяжёлые и добротно скроенные. Кожа мягкая, но плотная, прошита нитью в два ряда. Внутри подкладка из густого овечьего меха, если его конечно можно назвать мехом. Подошва в три слоя, с деревянной вставкой на каблуке.

Стянул свои развалины и натянул обнову. Ноги утонули в меху, как в тёплой перине. Сапоги сидели удобно, но оказались великоваты на размер. Большой палец не доставал до носка. Впрочем, скоро зима. Придётся шерстяными носками обзавестись и тогда разница уйдёт. Если, конечно, доживу до холодов, что при нынешнем раскладе было не гарантировано.

– Беру, – решил я.

Отсчитал пять серебряников и выложил на верстак. Иван сгрёб монеты и пожал мне руку.

– С обновкой тебя. – Коротко бросил он и вернулся к работе. Я уже собирался уйти, когда Иван сказал. – Если тебе рванина не нужна, оставляй, найду ей применение. А в следующий раз обувку дешевле получишь.

– Забирай. – Улыбнулся я оставив ненужный хлам мастеру.

Я вышел за калитку в новых сапогах, чувствуя себя почти человеком. Чистый после бани, в сапогах на меху. Рубаха, конечно, всё ещё дрянь, а штаны и того хуже, но через два дня и это исправится.

Следующий пункт назначения был дом Борзяты. Я толкнул калитку и вошёл. Борзяты дома не оказалось. Зато на крыльце стояла его жена. Дородная баба с круглым лицом и маленькими недовольными глазками. Руки уперты в бока, губы поджаты. Увидев меня, она скривилась так, будто я был тараканом на праздничном столе.

– Понять не могу, почему мой муж связался с таким отребьем, – выдала она вместо приветствия. – Ты‑то чего припёрся?

– Потому что даже отребье вроде меня чего‑то да стоит, – ответил я невозмутимо. – В отличие от вашей самооценки.

Жена Борзяты наморщила лоб. Слово явно было ей незнакомо.

– Само… чего? – переспросила она подозрительно. – Топай отсюды! Чушь какую‑то несёшь, аж уши режет!

– Когда ваш муж вернётся? – Спросил я не сдвинувшись с места.

– Када вернётся, тогда и вернётся. Не тваво ума дело. – Возмущённо выпалила жена Борязыт сложив руки на обвисшей груди.

Я улыбнулся, развернулся и пошел прочь. Разговаривать с такой особой бесполезно, кроме хамства ничего не получишь.

Поняв что заказать сегодня тулуп не выйдет, я отправился к Петрухе. Идти пришлось через огороды, благо уже ничего не росло, а то бы снова появились обиженные требующие звонкую монету за то что затоптал неведомый сорт клубники или ещё чего.

Петруха обнаружился на завалинке у своей избы. Сидел, подперев щёку кулаком, и смотрел в землю. Вид у него был скорбный и подавленный. Здоровая рука безвольно лежала на колене, плечи опущены.

– Чего такой кислый? – окликнул я его.

Петруха поднял голову, глаза печальные, скулы напряжены, выглядит так, будто его кто‑то обидел.

– Вчера батю Анфиски отметелили, – выдавил он глухо.

– Ого. Сильно отметелили?

– Более чем. – Рыкнул Петруха. – Это всё внучата старосты. Суки. Избили за то что тот отказался им рыбу вяленую каждый день выдавать задарма. Батя Анфиски еле до дома дополз.

Я вспомнил вчерашнюю сцену увиденную через плетень. Трое били одного. Значит, жертвой был отец Анфиски.

– Я бы им хребты повырывал, – Петруха сжал кулак и безвольно разжал. – Но они внуки старосты, понимаешь? Тронь их, и староста всю мою семью со свету сживёт.

Я вспомнил слова Крысомордого: «Мы из‑за тебя чуть плетей не схлопотали». Именно что «чуть», а не по‑настоящему. Дедушка‑староста прикрыл внучков от наказания. И поджог хибары им с рук спустит если узнает кто именно подпалил. И побои отца Анфиски проглотит. Классический случай превышения служебных полномочий.

– Знаешь, Петь, – произнёс я медленно, присаживаясь рядом на завалинку. – Мою хибару тоже они спалили. Крысомордый вчера проболтался.

Петруха вскинул голову. В глазах полыхнуло злобой.

– Их трое, и они под крылом старосты, – продолжил я. – Справедливости от деревенской власти ждать не приходится. Значит, придётся вершить её своими руками.

Петруха молчал, стиснув челюсти. Кулак на колене побелел от напряжения.

А я смотрел на кромку леса и думал о том как вляпался в очередное дерьмо. Внуки старосты, которым дедушка обеспечил полную безнаказанность. Фадей с собаками, леший с зелёными огнями. Порой кажется ну вот! Решил проблему, можно жить спокойно. Но эта самая жизнь подкидывает новых проблем напоминая что я не в раю.

– И как ты их проучишь? – Спросил Петруха, посмотрев на меня с надеждой.

– Ночь темна и полна опасностей. – Улыбнулся я пожав плечами.

– Слушай, Ярый, – произнёс Петруха и подошел ко мне поближе. – Если ты этим сучатам хвост прижмёшь, я прямо сейчас за кубом пойду. И плевать мне на всяких там леших и прочую нечисть, лишь бы эти твари по заслугам получили.

– Хвост я им и так собирался прищемить, – ответил я спокойно. – Но рад, что ты готов помочь с нашим производством.

– Как будто я мог тебя бросить? – буркнул он. – Каким бы я был другом после этого?

Я хлопнул его по широкой спине. Ладонь отскочила от мышц, как от бревна. Друг, надо же. В прежней жизни мне тоже встречались такие. Простые, прямые, верные до мозга костей. Один из них вытащил меня из‑под рухнувших лесов на четвёртом этаже. В этой жизни у меня теперь тоже есть друг. По крайней мере Петруха первый человек который назвал себя моим другом по доброй воле.

– Тогда поехали за кубом. – Сказал я и мы зашагали к мастерской Древомира.

Телега стояла на прежнем месте, покорёженная, на трёх колёсах, ось погнута, борт расколот кабаньими клыками.

– Думаешь доедем на этой колымаге? – Петруха скептически оглядел конструкцию.

– Доедем, – кивнул я. – Телега и на трёх колёсах телега. В случае чего я буду сзади подталкивать.

Петруха впрягся в оглобли и потащил, я же пошёл рядом с лопатой на плече.

На этот раз обошлось без приключений. Ни хохота, ни зелёных огней, ни обезумевших зверей. Птички чирикали, тусклое солнышко светило, а я радовался что нигде не видать этого трухлявого урода. Может, леший спал после вчерашних забав? Надеюсь что так.