— Идём налегке, как приличные туристы с ручной кладью, — проворчал блондин, закидывая ремень американского карабина на правое плечо и морщась от каждого вдоха. — Веди, командир, посмотрим, куда выведет эта султанская печка!
Узкая каменная потерна аварийного водосброса и вентиляции начиналась в скальной нише позади базальтового обелиска и под углом в сорок пять градусов уходила круто вверх, на юг, прямо в толщу известнякового отрога, на вершине которого стояла старая Цитадель.
Подъём по этой двухсотметровой каменной кишке превратился для троих изломанных людей в настоящую пытку.
Свод был таким низким и тесным, что идти приходилось согнувшись в три погибели, упираясь плечами в мокрые, скользкие от вековой плесени стены, а на крутых вертикальных колодцах — карабкаться по вбитым в породу ещё в позапрошлом веке ржавым железным скобам. Первым шёл Пьер с тяжёлым ранцем Матео за гудящей от боли спиной; его пробитая клинком левая ладонь сквозь намокший кровью бинт плохо держала мокрое железо, поэтому подтягивать себя со связкой груза приходилось в основном на одной правой руке и ногах, после чего он разворачивался на узком уступе и здоровой рукой за шиворот разгрузки вытягивал наверх однорукого Турка и тяжело хрипящего Ляха.
На середине подъёма у Драгона от натуги и духоты пошла носом кровь, заливая подбородок и воротник рубахи, он остановился на каменной ступеньке, привалившись здоровым боком к стене, и несколько секунд стоял с закрытыми глазами, судорожно глотая ртом сырой воздух.
— Сейчас, пацаны, две секунды… — глухо просипел пулемётчик, когда Пьер спустился на две скобы ниже и подставил своё плечо под его здоровый локоть. — Что-то у меня в глазах темнеет, как в погребе у старого ксёндза, и рёбра внутри так скребутся, будто там кошка скребёт…
— Ты мне тут спать не вздумай ложиться, пан Драгон, — тихо и жёстко сказал сверху Эль Турко, протягивая напарнику свою здоровую правую руку и помогая командиру тащить восьмидесятикилограммового блондина вверх по ступеням. — Ты вчера вечером перед всеми обещал на свои миллионы открыть в Сорренто трактир с четырьмя сицилийскими кухарками и кормить меня пастой за полцены. Вот когда откроешь заведение и подашь мне первую тарелку на веранде, тогда и будешь падать в обморок сколько душе угодно, а сейчас двигай ногами, тут до свежего воздуха осталось двадцать метров!
Лях криво оскалил окровавленные зубы в темноте, с ругательством оттолкнулся ногами от скользкого камня и полез дальше.
Через пять минут наверху за чугунной решёткой водосброса действительно забрезжил тусклый багрово-серый свет и потянуло горячим уличным дымом.
Дюбуа поднялся к выходному люку первым, упёрся обеими ногами в каменные выступы ниши и, навалившись здоровым правым плечом на проржавевшую чугунную раму решётки, со второго рывка вывернул её из сухой известняковой кладки наружу.
Они выбрались из каменной расщелины на крутой каменистый склон южнее Города Мёртвых в половине шестого утра, и то, что открылось их воспалённым глазам, заставило всех троих на несколько секунд замереть у скального выступа.
Каир вокруг них доживал свои последние полчаса в сплошном ревущем пламени.
Огромный пожар, начавшийся ночью от подрыва тридцати двух тонн авиационного керосина в южном некрополе, за три часа перекинулся через занесённые песком крыши на соседние старые кварталы с деревянными перекрытиями и трущобы у подножия холма. Сотни зданий от площади Аль-Халифа до самого берега Нила полыхали до неба гигантскими кострами; на горизонте один за другим с глухим грохотом взрывались склады горючего и газовые подстанции, а с обрыва было видно, как по крутым кривым улочкам из пробитых топливных хранилищ армейской базы вниз к кладбищу текут настоящие огненные реки горящей солярки.
Восточный край неба за плато Мокаттам уже начинал светлеть, наливаясь тяжёлым, зловещим светом приближающегося рассвета, но из-за висящих над городом чёрных туч жирной сажи этот утренний свет казался густым и красным, как свежая кровь на мясницком столе.
Прямо под их ногами, в трехстах метрах ниже по склону, древний некрополь Эль-Карафа кипел как растревоженный муравейник, залитый кипятком.
Обезумевшие после гибели Патриарха и Альбиноса сотни тысяч мертвецов метались между горящими мавзолеями без всякой цели и смысла. Огромные серые клубки сцепившихся тел катались по красному песку, раздирая друг друга зубами и когтями; тысячи гулей в слепом исступлении ломились в заваленные взрывом ворота мечети султана Баркука, карабкаясь по головам передних на самые купола и срываясь оттуда вниз на чугунные пики оград, а один из захваченных гвардией Белого вчера вечером танков, внутри которого сошёл с ума обращённый экипаж, на полном ходу крутился на месте посреди кладбищенской площади, давя гусеницами собственные стаи и наугад паля из пушки по соседним минаретам.
От грохота рушащихся каменных башен, взрывов и этого многотысячного животного воя закладывало уши даже на высоте скального карниза.
А прямо над головами наёмников, венчая вершину отвесного известнякового утёса в шестистах метрах выше по серпантину старой крепостной дороги, возвышались могучие зубчатые стены средневековой Цитадели Саладина и огромные серебристые купола мечети Мухаммеда Али с двумя тонкими, как иглы, турецкими минаретами, упиравшимися прямо в подсвеченные багровым зарёвом облака дыма.
— Красивый рассвет, парни, прямо хоть картину маслом пиши, — проговорил Драгон, жадно втягивая ноздрями горячий, пахнущий гарью и порохом воздух после затхлой подземной трубы и поправляя здоровой рукой ремень трофейного карабина. — Нам вон на ту горку с двумя иголками, командир? Тут ведь по этой дорожке топать всего ничего, шагов семьсот в гору, только вот публика на тротуаре слишком густая!
Каменистый подъём, который вёл от края некрополя к южным воротам Цитадели и дальше на верхнюю террасу к мечети, действительно не был пустым.
Хотя основная масса орды бесновалась внизу среди гробниц, несколько сотен одичавших гулей и десятка полтора потерявших управление низших упырей из бывшей внешней охраны уже разбрелись по склону горы, спасаясь от жара горящих внизу бензовозов, и теперь бесцельно слонялись вдоль крепостной стены, бросаясь на любое движение.
Пьер проверил ремни тяжёлого ранца с криоконтейнером и головой Белого на своих плечах, снял с предохранителя бельгийскую винтовку и коротко оглядел своих двоих товарищей.
Часы на руке Турка показывали пять тридцать две. До подхода американских стратегических бомбардировщиков оставалось двадцать восемь минут.
— Идём плотным треугольником вдоль самого парапета обрыва, чтобы не зажали со стороны стены, — скомандовал Дюбуа, сплёвывая на камни густую пыльную слюну. — Патроны тратить только на тех тварей, которые прыгают прямо под ноги, остальных сбрасывать с обрыва прикладами и ножами. Не останавливаться ни на секунду: кто упадёт на этой дороге — того вытаскиваем за воротник на ходу. Пошли!
Они выскочили из-за скального выступа на широкую мощёную дорогу подъёма и пошли вверх быстрым, тяжёлым, размашистым шагом людей, у которых за спиной горит сама земля.
Первые двести метров удалось пройти почти без стрельбы — в густом чёрном дыму, который ветер тянул со стороны горящих складов поперёк склона, бродячие мертвецы замечали троих человек только в пяти шагах перед собой. Первого вывалившегося из дыма оборванца с окровавленной пастью Пьер даже не удостоил пули: просто на полном шагу коротко и страшно впечатал ему кованый стальной затыльник приклада своей FN FAL прямо в переносицу, с хрустом проваливая лицевую кость внутрь черепа, и ударом армейского ботинка в грудь сбросил обмякшее тело через низкий каменный бордюр с тридцатиметрового обрыва вниз, а второго, кинувшегося сбоку на раненого Турка, наотмашь перехватил по горлу длинным тесаком «Боуи» шагавший справа Драгон.
Но на середине подъёма, у полуразрушенных средних ворот старого янычарского пандуса, ветер разогнал дымовую завесу, и троицу заметила сбившаяся в тень башни стая из тридцати или сорока голодных тварей во главе с тремя бледными упырями в остатках армейской формы.
