— Ну, допустим… лежит она у меня, — признал он, глядя куда-то в сторону. — И что с того? Я её придерживаю, чтобы в ненужные руки не попала, пока я решение не найду. Но ты-то, пешка цеховая, что с этим делать собрался? К Директору пойдёшь? Да он тебя охранникам сдаст раньше, чем ты рот откроешь. Самохин там свой человек, а ты — просто фамилия в списке на увольнение.

— Посмотрите на поля последней страницы этого акта, Марк Борисович, — я сделал шаг вперёд, нависая над столом. — Там семь цифр карандашом в графе примечаний. Кузнецов их оставил перед тем, как его «сердце прихватило».

Иванов нахмурился, он вспоминал эти цифры на полях.

— Семь знаков… Я видел их. Думал — код какой или номер наряда. Не бьётся ни с чем.

— А вы пробейте это как номер накладной на ввоз металла на завод, — ответил я. — Самохин закупает «левак» по цене стратегического сплава, а разницу в карман кладет. Эти семь цифр — его приговор. Это хищение, Марк Борисович.

Иванов замер, осознавая масштаб.

— И что ты предлагаешь? — прошептал он. — Сдать его СБ? Да они в доле могут быть!

— Нет. Мы сделаем всё официально. Я соберу редукторы. ОТК их примет — Зинаида Петровна лишь параметры проверяет в норме ли они. Когда военпред начнет принимать партию, на испытаниях им устроят «печку» и заморозку, корпуса из этого литья треснут. Срыв гособоронзаказа — это остановка всего, это комиссия с участием всех начальников и прокуратуры.

Я набрал воздуха и выдал финал плана:

— Самохин прибежит в цех и начнет орать, что сборщик — криворукий алкаш, который запорол партию. И вот тогда на этой комиссии, при военпреде, вы достанете папку. И предъявите этот акт вместе с номером накладной. Против официального заключения метролога и претензии военного ведомства Самохин не выстоит. Либо мы сейчас эту гниль вскроем, либо вы пойдете соучастником, когда завод всё это всплывать начнет.

Старший метролог долго молчал. Он задумался, взвешивая все риски. Глазами уставился на сейф. В кабинете становилось душно, но в этот момент ему было далеко не до этого.

— Рисковый ты мужик, Кузнецов… — наконец с уважением произнес он. — И план твой — на грани фола. Но другого шанса очистить этот гадюшник у нас не будет. Ладно. Папка остаётся в сейфе. Я её «прикрою» своими протоколами. Сдавай партию, Алексей. А на комиссии я тебя не брошу. Считай, договорились.

Направился в нашу раздевалку и в 14:30 я зашел в цех. Первым делом — проверка освещения. Вентили лежали в лотке в строгом порядке. Для меня это были уже не просто железки, а гарантия моей безопасности.

Следующий час прошел в монотонной, сосредоточенной работе. Я брал каждый вентиль, закидывал внутренности и протягивал каждую крышку динамометрическим ключом. Дальше была проверка. Каждый прибор устанавливал на стенд и подключал магистраль высокого давления. Сначала проверка механики: маховичок должен идти плавно, без рывков, до полного упора. Затем — герметичность.

Я подавал давление на вход, перекрывал клапан и внимательно следил за манометром. Стрелка должна стоять мертво. Затем — проверка штуцеров. Я наносил мыльный раствор на соединения: ни одного пузырька, ни малейшего шипения. Каждый узел я «вылизывал» взглядом. Только когда последний прибор подтвердил идеальные параметры, я облегченно выдохнул. Весь процесс занял ровно час.

Еще раз просмотрел каждый вентиль, убедившись, что партия безупречная, я взял документы и пошел в кабинет к Петровичу.

Начальник цеха сидел за заваленным бумагами столом, нервно постукивая карандашом по калькулятору. Увидев меня, он повернул голову.

— Ну что там у тебя, Кузнецов? Время поджимает, скоро Петровна из ОТК придет.

— Всё в норме, Петрович. Проверил каждый. Клапана держат, штуцера не текут. Можешь предъявлять, я за результат отвечаю головой.

Петрович облегченно откинулся на спинку стула.

— Ну, слава богу… Хоть одна хорошая новость за день.

— Раз новость хорошая, давай выполняй уговор, — я не уходил, глядя ему прямо в глаза. — Десять тысяч. Авансом. Мне они нужны сегодня до закрытия кассы. Ты обещал, Петрович.

— Обещал — сделаю. Ты сегодня за троих отпахал, да и партию «мертвую» вытянул.

Он быстро заполнил распоряжение на выплату повышенного аванса за «особо важный объем работ» и размашисто расписался.

— На, держи. Дуй в кассу. Сегодня пятница, через полчаса окошко захлопнут. И не дай бог я тебя в понедельник увижу с перегаром — сам лично в отдел кадров отведу.

— Не увидишь, — ответил я, забирая листок.

Через пятнадцать минут я уже стоял в очереди в кассу. Когда пачка пятисоток наконец оказалась в моем кармане, я почувствовал, облегчение. Мои ножки мне ломать в эти выходные не станет. Счётчик на сегодня был остановлен.

В одиннадцать вечера цех начал стихать. Рабочие, один за другим начали выключать освещение над столами, ориентируясь по настенным часам. Я тоже щелкнул тумблером, погружая свое рабочее место в полумрак. Сложил личный набор отверток и ключей в ящик стола, запер его на ключ и прибрал ветошь.

Переодевание в раздевалке прошло в молчании. Мужики со смены были уставшими и спешили на дежурные автобусы. Я взял пакет и отправился на проходную.

Ночной Энске-4 был прекрасен. Тусклые фонари у ворот едва пробивали марево, выхватывая из темноты серые лица рабочих. Я не спеша пошел к остановке, но, не доходя до нее, свернул к старой акации. Там стоял «Иж». Габариты были погашены, но в салоне едва заметно светился экран мобильника. Я подошел к пассажирской двери и постучал по стеклу.

Пассажир опустил стекло, выпустив наружу облако густого табачного дыма.

— А я уж думал, ты через забор решил уйти, — прохрипел он, щурясь от света фонаря. — Время — деньги, Кузнецов. Ты в курсе?

Я не стал ничего отвечать. Сунул руку в карман и достал, стянутую банковской резинкой, пачку пятисоток. Бросил ее на колени коллектору.

— Здесь всё. Ровно десять. Пересчитывай.

Коллектор замер. Он взял пачку, включил свет и начал быстро перебирать купюры. Его подручный на пассажирском сиденье даже перестал жевать жвачку, с удивлением смотря на деньги — видимо, они уже мысленно списали этот долг в категорию «выбивать силой».

— Опа… — Костян хмыкнул, пряча пачку в бардачок. — А ты, оказывается, не только в схемах соображаешь. Резвый. В расчете, Кузнецов. Счётчик на сегодня закрыт.

Мотор «Ижа» с большим трудом завелся, загремел и автомобиль недовольно заурчал, вибрируя всем корпусом. Он высунулся из окна и добавил:

— Но не расслабляйся. Полтинник за тобой еще висит. Десятка — это так, на семечки, чтобы мы в выходные в твою сторону не смотрели. Через неделю жду столько же. И не дай бог тебе снова начать играть в прятки. Имей в виду: за тебя сегодня серьезные люди спрашивали. Так что ты там аккуратнее давай. Про долг не забывай.

Машина сорвалась с места, обдав меня порцией вонючего выхлопа. Я остался стоять на пустой дороге, провожая взглядом красные огни стоп-сигналов. Пятьдесят тысяч. Огромная сумма, но теперь у меня был план.

Я уже развернулся, чтобы идти к автобусу, как из темноты заводской стоянки медленно, без фар, выкатился черный «Патриот». Он притормозил в паре метров от меня, и только тогда вспыхнули диоды фар, на секунду ослепив меня.

Тонированное стекло опустилось на несколько сантиметров. Я чувствовал как на меня кто-то смотрит. Он видел как я рассчитываюсь с коллекторами. Теперь у него не осталось сомнений — его «таракан» не просто выжил, а ведет свою игру.

«Патриот» сорвался с места, обдав меня вихрем теплого воздуха. Долг частично закрыт. Но впереди были выходные, а за ними — понедельник и комиссия. И там ставки будут стоить гораздо дороже десяти тысяч.

Субботнее утро началось с тишины и яркого солнечного луча, пробившегося сквозь засаленную штору. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, слушая, как ровно и мощно работает молодое сердце Кузнецова. Похмелья не было, но была какая-то звенящая, пустая слабость во всем теле — организм, привыкший к спиртовому топливу, теперь требовал нормальных калорий.