Рядом, тяжело опираясь руками о спинку железного стула, стоял пожилой, тучный заводской врач. Поверх футболки на нем был накинут белый халат. На шее болтался фонендоскоп. Врач хмуро, из-под густых седых бровей смотрел на меня, комкая в руках ватку с нашатырем.

— Очнулся, стахановец? — голос доктора был скрипучим, прокуренным и лишенным всякого сочувствия. Он отбросил ватку в металлическую эмалированную кювету и потянулся к тонометру, манжета которого туго стягивала мое правое плечо. — Лежи смирно, не дергайся. У тебя давление сто восемьдесят на сто десять. Пульс за сто тридцать зашкаливает. Ты что с собой творишь, Кузнецов? В гроб решил сыграть прямо на рабочем месте, без отрыва от производства?

Я попытался приподняться на локте, но комната тут же неприятно качнулась, а правая рука, свободная от капельницы, снова затряслась крупной, неконтролируемой дрожью, отбивая дробь о край кушетки.

— Лежать, я сказал! — рявкнул доктор, жестко, профессиональным движением укладывая меня обратно ладонью в грудь. — Герой труда, мать твою. У тебя тяжелейший абстинентный синдром. Мотор от спазма чуть не встал прямо там, в цеху у стола. Спасибо нашему Метрологу, вовремя спохватился, на носилках тебя сюда приволокли.

Врач с шумом выпустил воздух из груши тонометра, сорвал манжету с моей руки и отошел к застекленному медицинскому шкафчику.

— Марк Борисович мне обрисовал картину в общих чертах, — продолжил доктор, гремя склянками на полках. — Сказал, что ты уже неделю как в рот ни капли не берешь. Работаешь как проклятый, план спасаешь, ночами у стендов дежуришь. Решил в одночасье новую жизнь начать? В завязку уйти на сухую?

Я сглотнул вязкую, горькую слюну. Каждую мышцу в теле сводило противной, ноющей болью. Мое рациональное сознание инженера было в ужасе от предательства собственного физического носителя. Я починил технологию на заводе, но совершенно упустил из виду, что мой собственный «механизм» критически неисправен.

— Я… завязал, — хрипло выдавил я из себя пересохшими губами. — Совсем.

— Систему свою ты завязал узлом, придурок, — цинично отрезал цеховой врач, поворачиваясь ко мне. — Ты годами эту биологическую машину дешевым спиртом заправлял. У тебя вся биохимия крови давно перестроена под этанол. Он у тебя в обмен веществ встроен. Резко тормозить на такой скорости нельзя — коробку передач сорвет к чертовой матери. Твоя центральная нервная система сейчас в глубоком шоке, сосуды ушли в глухой спазм.

Он звякнул лабораторным стеклом. Я повернул голову и увидел, как доктор достает из нижнего ящика темную бутыль без этикетки. Он налил в маленькую мерную мензурку грамм пятьдесят прозрачной жидкости, а затем подошел к графину на столе и щедро разбавил её обычной кипяченой водой.

Врач подошел к кушетке и сунул мензурку мне прямо под нос.

Резкий, чистый запах медицинского спирта ударил по обонятельным рецепторам. Реакция организма была мгновенной и пугающей своей двойственностью. Внутри старого Лёхи Кузнецова всё жалобно, жадно заскулило от предвкушения долгожданной дозы, требуя немедленно влить это в себя. А у моего разума, у сознания Старшего технолога, к горлу подкатил тошнотворный ком омерзения. Пить эту отраву, добровольно возвращаясь в состояние скота, было выше моих сил.

— Пей, — безапелляционно скомандовал доктор, не убирая руку.

— Я не буду, — я сцепил зубы и отвернул голову к стене. — Уберите это. Капайте магнезию, витамины, глюкозу… Что там положено.

— Я тебе не платный нарколог в элитной частной клинике, чтобы тебя тут две недели на импортных препаратах мягко выводить! — голос врача сорвался на рык, он потерял остатки терпения. — У меня смена идет, полный завод работяг! Твое сердце сейчас магнезией не запустишь, жесткий сосудистый спазм не снимешь! Это не пьянка, Кузнецов. Это экстренная, шоковая терапия. Пей это как лекарство. Залпом. Иначе к вечеру словишь полноценный делирий — белую горячку, — и поедешь в психиатрическую лечебницу на жесткую вязку. А оттуда на нормальное производство не возвращаются.

Он всунул стеклянный стаканчик мне прямо в трясущуюся правую руку. Пальцы ходили ходуном, жидкость едва не расплескалась на чистую клеенку.

Выбора не было. Мое аналитическое сознание понимало: старый цеховой врач абсолютно, стопроцентно прав. Законы физиологии нельзя обмануть или отменить одной лишь силой воли. Тело — это машина. Поломанная, изношенная, неправильно эксплуатируемая машина. Чтобы этот биологический механизм не остановился окончательно и позволил мне довести дело на заводе до конца, я должен был пойти на этот унизительный, омерзительный компромисс со своей физической оболочкой.

Я перехватил мензурку покрепче, чтобы не выронить. Зажмурился, подавляя рвотный рефлекс, и одним резким движением влил обжигающую, разбавленную жидкость себе в горло.

Спирт прокатился по воспаленному пищеводу горячим комом, упал в пустой, сведенный спазмом желудок.

Секунд десять ничего не происходило. Я лежал, тяжело дыша, ожидая реакции. А затем по венам, словно кто-то повернул невидимый вентиль на магистрали, побежало тяжелое, густое, расслабляющее тепло.

Сосуды, сжатые до состояния стальных нитей, начали медленно расширяться. Бешеный, панический стук крови в висках стал постепенно стихать, переходя в ровный, мощный рабочий ритм. Я поднял правую руку и посмотрел на свои пальцы. Мелкая, противная дрожь уходила прямо на глазах. Мышцы снова обретали твердость, послушность и контроль.

Это было отвратительное, унизительное чувство зависимости. Ощущение того, что кусок плоти диктует условия моему разуму. Но это дало результат — тепло вернуло мне контроль над телом. Аварийный сбой был купирован.

— Вот так, — врач забрал у меня из ослабевших пальцев пустую мензурку и удовлетворенно кивнул, глядя на то, как розовеет мое лицо. — Кризис сняли. Мотор задышал.

Он подошел к раковине, сполоснул стаканчик и повернулся ко мне, вытирая руки полотенцем. Взгляд его стал более миролюбивым, профессиональным.

— Завтра утром придешь ко мне перед сменой. Начнем нормальный, плавный медикаментозный вывод. Выпишу тебе таблетки, будем ставить капельницы после работы. Будем постепенно, по графику снижать нагрузку, пока твои рецепторы полностью не очистятся. Но резко рубить этот канат я тебе больше не дам. Понял меня?

— Понял, доктор, — глухо отозвался я, откидываясь на жесткую подушку.

— Лежи. Пока физраствор не докапает, я тебя отсюда никуда не отпущу. До конца смены будешь на больничном листе, — отрезал врач, усаживаясь за свой стол и придвигая к себе журнал амбулаторного приема. — Спи давай, стахановец.

Я закрыл глаза. Лекарство, каким бы мерзким оно ни было, сделало свое дело. Тело погружалось в тяжелую, спасительную полудрему.

За толстыми стенами медпункта огромный завод «Металлург» продолжал жить своей суровой, ритмичной жизнью. Гособоронзаказ был сдан. Технология в цеху восстановлена. Моя первая, самая кровавая битва была выиграна.

Ремонт моего физического носителя только начинался.

Следующее утро началось для меня с глухой, ватной медикаментозной пустоты.

Старый цеховой эскулап сдержал свое слово. За полчаса до начала смены я сидел у него в кабинете, методично глотая прописанную горсть разноцветных таблеток — транквилизаторы, ноотропы, препараты калия и магния для поддержания изношенного мотора. Химия работала грубо, но эффективно. Бешеной тахикардии не было, сосуды не скручивало жгутом, а руки налились свинцовой, но абсолютно уверенной тяжестью. Физический носитель функционировал в штатном режиме, пусть и на резервном питании.

Я сидел за своим сборочным столом в четвертом цеху и спокойно, доводя движения до машинного автоматизма, собирал очередную партию редукторов. Лицо, если верить отражению в мутном стекле раздевалки, напоминало посмертную маску — бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Зато разум был кристально чист.

Около десяти часов утра ровный, привычный ритм моего участка внезапно дал сбой. Ко мне, лавируя между тележками с деталями, почти бежал мастер участка Андрей. Лицо у него было красное, потное, а в глазах читалось неподдельное, искреннее недоумение пополам с легкой паникой.