Генеральный директор стоял бледный, как мел, тяжело опираясь пудовыми кулаками о стол, но не делал ни единой попытки перехватить руку Савельева или физически остановить его. Мосты были сожжены дотла. Решение принято. Марк Борисович, тяжело дыша в своей перепачканной рубашке, до хруста сжал огромные, мозолистые кулаки, готовый к любому, даже самому жесткому финалу. Он не собирался отступать.

А я просто стоял на своем месте и абсолютно спокойно, без единой эмоции на лице смотрел Савельеву прямо в глаза. Не отводя тяжелого, сканирующего, изучающего взгляда, который в моей прошлой производственной жизни ломал аппаратные системы и генералов пострашнее этой кабинетной крысы в погонах.

Никто в кабинете в эту секунду не знал, нажмет ли взбешенный, загнанный в угол подполковник красную кнопку вызова, окончательно и бесповоротно хороня огромный завод, или этот наш отчаянный, коллективный производственный блеф сработает. Система замерла на грани разрыва. Тик-так. Тик-так.

Указательный палец подполковника Савельева замер ровно в миллиметре от красной кнопки быстрого набора дежурной части Следственного комитета. Из зажатой в его побелевшем кулаке карболитовой трубки доносился длинный, равнодушный гудок правительственной спецсвязи.

Военпред буравил меня налитым кровью взглядом кадрового офицера. Он ждал. Ждал, что простой слесарь-сборщик в грязном халате сейчас дрогнет под этим прессом. Отведет глаза, начнет заикаться, попытается сдать назад или трусливо попятится к тяжелой дубовой двери. Ждал, что сломленный Директор сейчас сорвется с кожаного кресла, бросится к столу и начнет умолять о пощаде, предлагая любые деньги.

Но я стоял прямо, жестко упираясь ладонями в полированный дуб столешницы, и смотрел на него немигающим, сканирующим взглядом. В моей прошлой жизни я усвоил одно железное, как законы физики, правило: кто моргнет первым в такой аппаратной дуэли — тот и труп. Тот проиграл всё.

И Савельев моргнул.

За багровым от неконтролируемой ярости лицом офицера скрывался расчетливый ум матерого государственного бюрократа. Подполковник умел считать риски не хуже, чем я считал допуски. Прямо сейчас в его голове с бешеной скоростью крутились шестеренки, анализируя последствия. Он понимал: если его палец опустится на эту чертову кнопку и он вызовет опергруппу СК — гособоронзаказ будет сорван окончательно, официально и бесповоротно.

А следом за Директором с плеч полетят его собственные полковничьи погоны. В Министерстве обороны, там, в высоких московских кабинетах, никто не станет разбираться в тонкостях неучтенной советской латуни или благородных мотивах приемщика. Там спросят предельно жестко, по уставу: почему старший военпред Савельев целый календарный месяц покрывал стопроцентный брак Главного технолога Самохина? Почему молчал, когда на стендах рвало металл? Почему не докладывал по команде о критической ситуации на вверенном стратегическом объекте?

Это было гарантированное, обоюдное уничтожение. И подполковник оказался к нему физически и карьерно не готов.

Савельев с яростью, так, что едва не расколол пластиковый корпус аппарата, швырнул тяжелую трубку на рычаг. Механизм жалобно звякнул, обрывая гудок связи с внешним миром.

Военпред тяжело оперся о стол, нависая надо мной, и процедил сквозь плотно, до скрипа эмали сжатые зубы:

— Даю вам срок до завтрашнего обеда. Ровно до двенадцати ноль-ноль.

Его голос потерял истеричные нотки, став сухим, металлическим. В нем не было больше эмоций — только безжалостный, протокольный ультиматум.

— Опытные редуктора должны пройти полный цикл испытаний в лаборатории. Без единой скидки на форс-мажор. Результаты с мокрыми печатями должны лежать у меня на столе. Не будет их, сорвете хоть один параметр на ротаметре — и вся ваша нелегальная заначка «четырехсотых» корпусов в тот же час пойдет прямым вещдоком по уголовному делу Самохина. А вы пойдете паровозом.

Не дожидаясь нашего ответа, подполковник круто развернулся на каблуках. Чеканя шаг по ворсистому ковру, он прошел через весь просторный кабинет и с грохотом, от которого дрогнули стекла в книжных шкафах, захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь.

Как только толстая створка захлопнулась за военпредом, намертво отрезая нас от коридора, атмосферное давление в кабинете мгновенно изменилось.

Я ожидал, что Генеральный директор сейчас схватится за сердце, потянется трясущимися руками за валидолом в ящик стола или начнет истерично орать, проклиная нас с Марком Борисовичем за эту самоубийственную авантюру на грани фола. Но вместо этого произошло нечто совершенно иное, ломающее шаблон.

Жалкий, затравленный вид Директора, сидевшего в ожидании неминуемого ареста и обыска, исчез без следа. Словно Савельев своим ультиматумом и отказом звонить в СК сорвал с него какую-то невидимую, парализующую пелену.

Генеральный рывком выпрямился в своем глубоком кожаном кресле. Жестким, отрывистым, чисто механическим движением он затянул обратно ослабленный узел дорогого шелкового галстука и застегнул верхнюю пуговицу сорочки. Включился режим беспощадного антикризисного менеджера, человека из девяностых, которому вдруг дали шанс выжить, и которому больше абсолютно нечего терять.

— Значит так, спасители, — голос Директора звучал ровно, как натянутая до предела стальная струна. Никакой паники, только сухой расчет. — Докладывайте поминутно. Что конкретно нужно производству, чтобы собрать эти пять опытных штук и чтобы официальные результаты лаборатории лежали завтра в обед у Савельева на столе?

Марк Борисович, тяжело сглотнув, открыл было рот, чтобы начать путано объяснять про фрезерную сверловку и гальванику, но я жестко перехватил инициативу. Сейчас нужно было говорить не абстрактным языком метрологии, а языком суровой производственной логистики. Времени на долгие совещания не осталось.

— Нам нужна чистая, не скомпрометированная комплектация, Виктор Степанович, — чеканя слова, как удары молотка, выдал я. — То, что у нас сейчас лежит в карманах — это просто голые латунные болванки. Вся базовая мелочевка под этот ГОЗ: медные мембраны, никелированные штуцера, регулировочные винты, пружины и предохранительные клапаны — всё это уже было выдано со склада под бракованную, «пористую» партию Самохина. Мы не можем их использовать, они уже в грязной зоне.

Генеральный глубоко нахмурился, мгновенно улавливая суть проблемы с движением материально-технических ценностей.

— Планово-диспетчерский отдел должен прямо сейчас, в ручном режиме, завести в электронной базе новый внутренний заказ, — продолжил я диктовать условия. — С официальной пометкой «для проведения заводских испытаний». Только так, по белой бухгалтерии, мы сможем легально выбить с центрального склада абсолютно новые, чистые комплектующие для сборки этих пяти контрольных редукторов. Без бумажки с ПДО кладовщики мне даже шайбу не выдадут.

Я загнул один палец на перепачканной руке и тут же перешел к следующему, более сложному пункту.

— Второе. У нас на руках голая, необработанная латунь восьмидесятых годов. Чтобы к вечеру я положил готовые изделия на сборочный стол, механики должны прямо сейчас зажать их в кондуктор, просверлить четвертое технологическое отверстие под клапан и нарезать резьбу нужного шага. Сразу после них гальваника должна обезжирить металл и нанести защитный никель. И главное, — я сделал многозначительную, тяжелую паузу, глядя Директору в глаза. — Испытательная лаборатория и кислородная компрессорная станция завода должны пахать всю эту ночь без остановки. Без непрерывной подачи ста пятидесяти атмосфер на испытательные стенды вся наша экстренная сборка не имеет никакого практического смысла.

Генеральный слушал меня, не перебивая ни единым словом. В его взгляде мелькнуло легкое, неподдельное удивление от того, как четко, системно и безжалостно мыслит простой цеховой слесарь в грязном халате. Но задавать лишние вопросы о моей квалификации он не стал. Не то время. Время сжалось до предела, превратившись в самый дорогой ресурс.