Марк Борисович, не заботясь о чистоте одежды, сгреб своими мозолистыми руками еще четыре увесистые болванки — с запасом, на всякий случай, если фрезеровщик дрогнет и запорет деталь — и рассовал их по глубоким карманам брюк так, что дешевая ткань затрещала по швам.

— Всё! Я в механичку! — бросил старик, разворачиваясь. Глаза его горели лихорадочным, фанатичным боевым блеском инженера, получившего шанс. — Ни на шаг от станков не отойду. Лично буду стоять над душой у каждого фрезеровщика и гальваника, пока они этот металл в идеал не выведут! Лёша, жди меня на сборке, готовь инструмент!

Он тяжело, но быстро умчался в сторону механических цехов, а я, не теряя ни секунды, быстрым шагом отправился в Планово-диспетчерский отдел выбивать комплектующие.

В ПДО женщины-учетчицы уже собирали сумочки, готовясь уходить домой, но прямой звонок из приемной Директора произвел эффект разорвавшейся кассетной бомбы. Когда я переступил порог, отдел гудел как улей. Новый внутренний заказ на экстренные испытания провели по электронной складской базе за считанные, рекордные минуты. Бюрократия умела работать быстро, когда в затылок дышала прокуратура.

Вскоре мне на руки, под роспись в журнале, выдали тяжелый пластиковый поднос с заветной комплектацией. Я шел по бетонным коридорам завода к своему участку и чувствовал себя хирургом, который несет донорские органы для срочной, жизненно важной пересадки. Новенькие, блестящие хромом штуцера, упругие калиброванные пружины, тончайшие медные мембраны и фторопластовые клапаны.

Когда я вышел на улицу, чтобы перейти в свой четвертый сборочный цех, дневная смена как раз закончилась. Из распахнутых ворот производственных корпусов потянулись вереницы усталых работяг, спешащих к проходной. Июльские густые сумерки постепенно накрывали огромную территорию предприятия. Завод засыпал. Но не весь.

В высоких окнах Испытательной лаборатории на втором этаже соседнего корпуса разом, отрезая путь к отступлению, вспыхнул режущий глаз холодный люминесцентный свет — там начали разогревать климатические термокамеры и калибровать тяжелые вибростенды. Со стороны дальних технических построек донесся ровный, мощный, нарастающий гул промышленных компрессоров — кислородная станция перешла в форсированный ночной режим, нагнетая в стальные магистрали необходимые сто пятьдесят атмосфер. А из открытых настежь ворот механички доносился пронзительный, визгливый звук сверл по металлу, с ходу вгрызающихся в старую советскую латунь.

Ключевые, жизнеобеспечивающие узлы завода превратились в единый, слаженный боевой механизм, работающий на одну цель.

Я зашел в абсолютно пустой, гулкий сборочный цех. Щелкнул рубильником на щитке, и над моим рабочим столом загорелась мощная, бестеневая лампа.

Я методично, не торопясь, протер зеленый пластик верстака чистой, безворсовой ветошью. Разложил новые, пахнущие заводской смазкой комплектующие в строгом технологическом порядке. Проверил плавность трещотки динамометрических ключей, подготовил полиуретановые ложементы, открыл банку со специальной кислородной смазкой. Обезжирил пинцеты спиртом.

Рабочее пространство было идеально подготовлено для хирургической операции на металле. Теперь оставалось только ждать.

Я сидел на высоком табурете перед сборочным столом, залитым ярким светом лампы. Передо мной в строгом армейском порядке лежали новенькие комплектующие из ПДО. Я смотрел на них, но мысленно уже собирал редуктор, прокручивая в голове каждый оборот гаечного ключа, каждое усилие на динамометре, каждое микронное сопротивление резьбы.

Тишину пустого цеха разорвал резкий, лязгающий металлический звук открывающейся входной двери.

В цех тяжелой, шаркающей по бетонному полу походкой ввалился Марк Борисович. Старый метролог выглядел так, словно последние три часа он не просто стоял рядом, а сам лично крутил шпиндели фрезерных станков, таскал заготовки и дышал ядовитыми парами кислот в гальванике. Его рубашка промокла насквозь и покрылась темными химическими пятнами, лицо осунулось, постарело, а под глазами залегли глубокие, черные тени усталости.

Но на вытянутых, мелко дрожащих от статического напряжения руках он бережно, как величайшую в мире драгоценность, нес пластиковый поддон.

Метролог подошел к моему рабочему месту и с глухим, обнадеживающим стуком опустил свою ношу на край верстака.

Я затаил дыхание, вглядываясь в детали.

Еще несколько часов назад это были грязные, потемневшие от безжалостного времени куски старой латуни, вытащенные из-под строительного мусора. Теперь же на поддоне лежали пять безупречных, сверкающих свежим, зеркальным никелевым покрытием корпусов. Свежая, только что нарезанная резьба играла идеальными гранями без единого металлического заусенца, фаски были сняты с ювелирной, станочной точностью, а посадочные седла под клапаны отполированы до абсолютно зеркального блеска.

Советский металл, пройдя через ад механической обработки, обрел вторую жизнь.

Марк Борисович вытащил из кармана кусок чистой ветоши, вытер мокрое, блестящее от пота лицо и обессиленно опустился на соседний железный табурет.

— Всё, Лёша… — хрипло, с трудом переводя дух, выдохнул он. — Выжали мужиков до микрона. Геометрия в идеальных нулях по всем осям. Гальваника легла намертво, ровным слоем, мужики в ваннах растворы обновили специально под наш заказ. Моя часть работы закончена. Я пустой.

Он перевел тяжелый взгляд на сияющие в свете лампы корпуса, а затем посмотрел мне прямо в глаза. В его потускневшем взгляде читалась бесконечная, выматывающая усталость, смешанная с отчаянной, последней надеждой.

— Твой выход, Кузнецов. Начальник ИЛ уже рвет и мечет на втором этаже. Они разогрели термокамеры на минус полста и включили тяжелые вибростенды. Ждут только твоей сборки. Сегодня ночью эти пять редукторов будут безжалостно трясти, замораживать, бить термическими ударами и рвать давлением в сто пятьдесят атмосфер. Слабину даст хоть одна медная пружинка, хоть один виток резьбы — нас раскатают в бетон, и завод закроют утром.

Старик подался вперед и жестко, чеканя каждое слово, произнес:

— Права на ошибку у тебя нет. Это должен быть абсолютный, нулевой брак. Иначе всё зря.

Я ничего не ответил. Лишние слова здесь были не нужны.

Я молча кивнул старику. Потянулся к поддону и взял в руки первый, еще хранящий остаточное тепло цеховой станочной обработки, сияющий никелем корпус. Его приятная тяжесть легла в ладонь, как влитая. Свободной рукой я придвинул к себе развернутый сборочный чертеж пятисотой серии и взял обезжиренный пинцет.

Ночная вахта началась.

Огромный, гулкий сборочный цех за моей спиной окончательно затих. Первая и вторая смены давно ушли. Я остался один в этом бетонном пролете. Только мой сборочный стол был вырезан из темноты ярким, безжалостным светом мощной лампы, превратившись в операционный стол.

Передо мной, разложенные в лотках, в строгом армейском порядке, лежали они. Новые, блестящие хромом комплектующие из ПДО и пять свежеотникелированных латунных корпусов, еще хранивших слабое остаточное тепло после гальванических ванн.

Прежде чем взять в руки тяжелый инструмент, я пододвинул к себе потертую картонную папку с документацией. Развернул на краю стола синьки сборочных чертежей и листы технологического процесса. Мой старый мозг помнил эту последовательность операций наизусть, до последней запятой и фаски. Я сам писал эти регламенты почти сорок лет назад. Но въевшаяся в подкорку привычка матерого технолога брала свое: перед любой серьезной работой, когда на кону стоит всё, нужно прочесть текст заново. Прогнать глазами каждую строчку, чтобы не пропустить ни одной, даже самой малейшей, на первый взгляд незначительной процедуры.

В кислородной аппаратуре высокого давления мелочей не бывает в принципе. Любая неучтенная соринка, любой недотянутый или перетянутый микрон оборачивается взрывом.

Убедившись, что всё в памяти освежено и откалибровано, я глубоко, медленно вдохнул прохладный цеховой воздух и взял в руки первый корпус. Тяжелый, увесистый кусок правильной латуни приятно, надежно лег в ладонь.