Черная служебная «Вольво» ждала нас на парковке. Мы забрались в кожаный салон. Водитель, чувствуя наше настроение, ничего не спросил и плавно тронул машину с места.

Дворники мерно и бесшумно смахивали капли с лобового стекла. Виктор Степанович долго молчал, глядя в окно на проплывающие мимо серые улицы.

— Прости, Алексей, — наконец глухо произнес он, не поворачивая головы. — Я обещал тебе и мужикам, что мы вычистим эту гниль. А сегодня сам же впустил ее обратно через парадную дверь. Да еще и ковровую дорожку расстелил.

— Вы спасли завод, Виктор Степанович, — ровно ответил я, глядя на спинку переднего сиденья. — У вас не было выбора. Министерство не оставило нам вариантов.

Директор повернулся ко мне. В его глазах читалась т усталость, но вместе с тем начала проступать жесткая решимость человека, который принял правила грязной игры и готов биться дальше.

— Он думает, что купил нас с потрохами, Лёша. Думает, что переиграл меня и сделал тебя своей карманной собачкой, — Директор сжал кулак. — Но он ошибся. От гордыни он сам дал тебе в руки дубину. Служба входного контроля критических узлов — это не просто кабинет и должность. Это шлагбаум.

Я мрачно усмехнулся.

— Шлагбаум, Виктор Степанович, который он попытается поднять при помощи взяток, угроз или поддельных китайских сертификатов. Он будет тащить свою серую контрабанду, а я должен буду ее легализовывать своей подписью. Он сделал меня соучастником. Это мина замедленного действия.

— Знаю, — жестко кивнул Генеральный. — Но теперь ты не просто слесарь у верстака, который может только ругаться с мастером. Теперь ты — начальник службы. И у тебя есть официальное право заворачивать фуры Первого заместителя директора, если он привезет откровенный брак. Ты — наш единственный предохранитель. Мой личный цербер. Бей его по рукам так сильно, как сможешь. Заставляй его везти только лучшее. Если он хочет быть теневым хозяином логистики — пусть обеспечивает оборонку идеальными деталями.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Служба входного контроля. Власть, о которой втайне мечтает любой заводской инженер, и петля на шее, о которой не мечтает никто.

Моя спокойная жизнь в промасленном халате закончилась навсегда. Технологию мы отстояли, но экономику проиграли. Теперь начиналась новая война. Война внутри высоких кабинетов, на складах и разгрузочных пандусах. Со скальпелем ГОСТа против многомиллионной империи теневой коммерции.

И от того, чья рука дрогнет первой — моя или Снабженца — зависели теперь жизни тех, кто будет отправлять наши беспилотники в бой.

Утро в четвертом цеху начиналось как обычно. С негромкого, привычного мата мастеров, раздающих сменные задания у конторки. Заводской организм просыпался, втягивая в свои легкие сотни людей, чтобы переварить их время и выплюнуть готовый металл.

Я стоял у своего сборочного стола и методично, деталь за деталью, протирал чистой ветошью личный инструмент, укладывая его в секции тяжелого металлического ящика. Это был не просто инвентарь, выданный в кладовой. Это был арсенал, собранный годами. Мой микрометр, выменянный у старика-инструментальщика; массивный, еще советский штангенциркуль с клеймом знака качества; набор надфилей; калибры и щупы.

Каждая железка здесь имела свою историю, свой вес и свою привычную тяжесть в ладони. И всё это больше не понадобится мне для сборки кислородных редукторов или обточки клапанов.

Спиной я чувствовал взгляды мужиков. Приказ Генерального директора уже разлетелся по цехам со скоростью лесного пожара, обрастая домыслами в каждой курилке. Отношение было двояким, настороженным. С одной стороны, сборщики на моем пролете прекрасно помнили, кто нашел старую до-самохинскую резину, кто заткнул за пояс военпреда Щукина и спас участку месячные премии. С другой… с сегодняшнего утра я перестал быть «своим».

Я перешел невидимый, но осязаемый, как бетонная стена, рубеж, отделяющий работягу в белом халате от «пиджака» из заводоуправления. Начальник службы входного контроля. Звучало сухо, канцелярски и угрожающе официально. Теперь я — часть администрации, надсмотрщик с печатью, представитель той самой касты, которая спускает планы и режет расценки. А к начальству у пролетариата любовь всегда была строго дозированной и замешанной на глухом недоверии.

К столу, тяжело шаркая рабочими ботинками, подошел Степаныч — пожилой слесарь-сборщик с соседнего участка, чьи руки были покрыты сетью мелких шрамов от металлической стружки. Он остановился, вытирая руки тряпкой, и долго смотрел, как я укладываю в ящик вороток.

— Значит, всё, Лёха? — хрипло спросил он. — Отстрелялся в пехоте, в штаб перевели?

— Получается так, Степаныч, — я не прервал работу. — Приказ подписан.

— Ну-ну, — старик тяжело вздохнул, доставая из нагрудного кармана помятую пачку сигарет. — Смотри там. У нас ведь как бывает: наденет человек чистую рубашку, сядет в кресло, и память у него отшибает. Забывает, как металл пахнет и как спина после смены болит. Ты уж там, на воротах, не давай этим торгашам нас совсем сожрать. А то пустят опять какой-нибудь порошковый сплав вместо бронзы, а нам потом перед военпредом оправдываться.

— Не пущу, — коротко, но твердо ответил я, закрывая одну из створок ящика. Степаныч кивнул, словно этот ответ его устроил, и медленно побрел к курилке.

Рядом почти бесшумно вырос Марк Борисович. Старый метролог по привычке снял очки, подышал на толстые стекла и начал неспешно протирать их краем своего застиранного белого халата.

— Собираешься, Лёша? — негромко спросил он, глядя на пустеющие ложементы верстака.

— Собираюсь, Марк Борисович. Пора освобождать рабочее место. Участок должен план гнать, редукторы собирать, а я тут только проходы занимаю.

Метролог вздохнул и водрузил очки на нос, внимательно глядя на меня своими умными, всё понимающими глазами.

— Мужики там судачат, гудят, как растревоженный улей. Кто-то говорит, что ты продался, пошел в услужение к Директору и Резникову, разменял свободу на теплый кабинет. Кто-то, наоборот, надеется, что теперь на сборку откровенный мусор перестанет приходить, раз на входе наш человек сидит с полномочиями.

Я криво усмехнулся, укладывая последний чертеж в папку.

— Всем не угодишь. Да я и не собираюсь. Моя задача не нравиться им, а сделать так, чтобы им было из чего собирать нормальные изделия.

— Ты вот что, Алексей, послушай старого еврея, — голос Марка Борисовича стал серьезным, почти отеческим. — Там, наверху, на административных этажах… там воздух тоньше. И люди там кусаются гораздо больнее, чем шестерни в коробке подач. Здесь всё на виду: вот металл, вот резец, вот стружка, вот брак. Можно потрогать штангенциркулем, можно переделать, можно доказать свою правоту. А там — бумаги, интриги, подставы и двойное дно. Там чертеж может стать приговором, а правильно поставленная печать — спасением от тюрьмы.

Метролог понизил голос, подавшись ближе ко мне.

— Аркадий не простит тебе своего поражения. То, что он дал тебе эту должность — это не признание заслуг. Это изощренная месть. Он хочет замазать тебя в своих схемах, сделать тебя соучастником, повязать круговой порукой. Не забывай, откуда ты вышел. И не дай им себя сожрать или превратить в очередного Самохина, который трясется над каждой копейкой премии.

Я посмотрел в уставшие глаза старого инженера. Он всё понимал. Он знал, что моя новая должность — это ошейник, который мне попытается затянуть на горле вернувшийся Снабженец.

— Не превращусь, Марк Борисович, — я взялся за рифленую ручку инструментального ящика. — Я туда иду не за премиями в конвертах. И не за уютным креслом. Я туда иду, чтобы этот цех не остановился. Если нужно будет воевать с ними их же бумагами — я буду воевать.

Из-за стеллажей с готовой продукцией к нам быстрым шагом подошел Вадик. Молодой технолог выглядел невыспавшимся, волосы были взъерошены, но прежней затравленности, которая делала его похожим на побитую собаку, в его глазах больше не было. В руках он сжимал стопку свежих технологических карт.