— Марк Борисович, вы на солнце перегрелись? — хмыкнул Михалыч. — Какая четырехсотая? Ее в девяносто первом с производства сняли. У меня на балансе только современные сборки.

— А ты в свою шайтан-машину посмотри, — не сдавался Метролог, кивая на компьютер. — Проверь базу.

Михалыч со вздохом отложил ручку, застучал по засаленной клавиатуре. Экран мигнул синим интерфейсом складской программы.

— Ищу… Номенклатура… Корпуса… Нету ничего. По нулям. Последняя отгрузка в запчасти была лет пятнадцать назад. Всё, Борисыч, кончилась ваша латунь. Если и были остатки, Самохин их давно в переплавку пустил, чтобы план по лому закрыть.

Марк Борисович помрачнел, его плечи поникли. Официальная электронная база завода вынесла нам смертный приговор.

— Не пустил, — спокойно произнес я, выступая из-за спины Метролога. — Самохин на заводе с двухтысячных, а серию закрыли раньше. В девяностых годах, когда оборонка рушилась, отличную, прошедшую механику латунь никто бы в лом не сдал. Это был золотой запас.

Я посмотрел прямо в глаза начальнику склада.

— Михалыч, вспомни, как тогда инвентаризацию проводили. Чтобы проверяющие не докопались до висящих на балансе снятых с производства деталей, их просто переводили в другую категорию. Обозвали как-нибудь абстрактно. «Неликвид», «Заготовка Л-4», «Деталь номер восемь»… И засунули в самый дальний угол, чтобы глаза не мозолили.

Михалыч перестал улыбаться. Он почесал подбородок, глядя на меня с внезапным уважением. Логика старого заводчанина крыла любые компьютерные базы.

— А ты, Кузнецов, я смотрю, шаришь в нашей кухне, — задумчиво протянул он. — Было такое дело. В девяносто пятом мы целый пролет на дальнем складе забивали ящиками без маркировки. Только там черт ногу сломит. Пыли в палец толщиной, света нет, и ящики эти уже лет двадцать никто не вскрывал. Я даже не знаю, что в них лежит.

— Вот и узнаем, — жестко отрезал Марк Борисович, мгновенно оживая. — Давай ключи, Михалыч. Открывай свой могильник. Завод встал, у нас каждая минута на счету.

Начальник склада вздохнул, понимая, что от него не отстанут. Он порылся в ящике стола и достал тяжелую, звенящую связку ключей на стальном кольце.

— Пошли, археологи, — буркнул он, выходя из будки. — Только ковыряться в этой грязи будете сами. У меня грузчиков свободных нет.

Мы двинулись вглубь огромного складского комплекса, мимо ровных рядов современных стеллажей, всё дальше и дальше, туда, где заканчивался свет ламп и начиналась территория забытого заводского прошлого. Впереди, в полумраке, маячили массивные железные ворота дальнего пролета. За ними скрывалась последняя надежда «Металлурга».

Мы шли всё дальше вглубь огромного складского комплекса. Звуки работающих погрузчиков и голоса кладовщиков из активной зоны постепенно стихали, сменяясь гулким, тяжелым эхом наших собственных шагов.

Здесь, на самом краю территории «Металлурга», время словно остановилось тридцать лет назад. Солнце нещадно палило в металлическую крышу ангара, превращая внутреннее пространство в настоящую духовку. Воздух стал плотным, спертым. Дышать становилось тяжело.

Наконец Михалыч остановился перед массивными, сваренными из толстого уголка воротами-решеткой, перегораживающими вход в самый дальний пролет. За ними царил глухой, непроглядный полумрак. Грязные, давно не мытые окна под потолком едва пропускали мутный желтоватый свет.

Начальник склада с кряхтением выбрал из своей звенящей связки самый большой, потемневший от времени ключ и вставил его в скважину пудового навесного замка.

— Не открывали с прошлого года, — проворчал он, наваливаясь всем весом и пытаясь провернуть механизм. — Закис, зараза.

Замок поддался с мерзким, сухим хрустом. Михалыч снял тяжелую дужку, скинул толстую цепь и с натугой потянул створку ворот на себя. Ржавые петли взвыли, словно им было физически больно.

Из открывшегося проема повеяло застоявшимся воздухом. Густо пахло вековой цементной пылью, истлевшим от времени картоном. Настоящий могильник советской оборонки.

— Ну и где искать будем? — Михалыч вытер рукавом выступивший на лбу пот и махнул рукой в темноту пролета. — Освещения здесь нет с нулевых годов, кабель давно обрубили. Лампочки все мертвые. Будете на ощупь по надписям шарить? Я вам не крот, мужики.

Марк Борисович нахмурился, вглядываясь в пыльную темень. Затея действительно грозила обернуться провалом на самом старте.

Я молча полез в карман джинсов и достал свой смартфон. Пара касаний по экрану, и на задней панели вспыхнул мощный светодиодный фонарик. Я поднял руку, направляя яркий, холодный луч белого света прямо в жерло темного пролета.

Свет буквально разрезал мрак, выхватывая из темноты нагромождения. Вдоль стен высились покосившиеся стеллажи, забитые деревянными ящиками, картонными коробками и какими-то бесформенными деталями, укрытыми брезентом. Всё это было покрыто толстым, мохнатым слоем серой пыли.

Марк Борисович восхищенно крякнул, прикрывая глаза от яркого блика.

— Ого, как лупит, — с уважением произнес старый Метролог. — Удобная всё-таки штука, эти ваши смартфоны. Не то что наши карманные фонарики с дохлыми батарейками.

— Жить захочешь, еще не так раскорячишься, — усмехнулся я, шагая за ворота. — Ну что, Марк Борисович. Надеваем невидимые халаты и начинаем археологические раскопки? Нам нужно найти то, чего официально не существует.

Михалыч вздохнул, понимая, что отпереться не выйдет, и поплелся следом за нами в пыльную темноту.

Мы углубились в лабиринт покосившихся стеллажей. Луч от моего смартфона метался по деревянным бортам ящиков, выхватывая из темноты густые, пугающие своей толщиной слои многолетней пыли. Стоило сделать неосторожный шаг или задеть плечом стойку, как эта серая взвесь тут же поднималась в воздух, забивая нос и оседая на влажной от пота коже.

Жара в этом закрытом железном ангаре стояла просто невыносимая. Духота давила на виски, как чугунный пресс.

Марк Борисович, продержавшись минут десять, не выдержал. Старый Метролог, плюнув на все правила приличия, расстегнул пуговицы, стянул с себя летнюю рубашку и повесил ее на ржавый крюк стеллажа. Оставшись в одной классической белой майке, он решительно полез в самые завалы, работая руками наравне со мной.

Начался суровый, монотонный физический труд. Мы сдвигали тяжелые картонные коробки, перетаскивали трухлявые деревянные поддоны, чтобы добраться до нижних ярусов. Руки быстро покрылись грязным налетом из въевшейся пыли и старого машинного масла.

Я светил фонариком на каждый штабель, а Марк Борисович, щурясь без очков, вчитывался в полустертые трафаретные надписи и выцветшие бумажные бирки.

Это была настоящая советская складская криптография эпохи развала империи.

— «Изделие четырнадцать-Б», — глухо читал Метролог, стирая пальцем грязь с фанерного борта. — Что за четырнадцать-Б? У нас сроду таких индексов не было! А вот тут… «ЗИП-89». Запасные части для чего? Непонятно.

Я перевел луч правее, на огромный ящик, сбитый из толстенных досок.

— «Неликвид. Группа три», — прочитал я вслух.

Мы с кряхтением подцепили ломом крышку, сорвали ее с гвоздей. Внутри, в промасленной бумаге, оказались залежи каких-то тяжелых стальных фланцев. Абсолютно бесполезный для нас металлолом.

Время тянулось медленно, словно густой солидол. Прошел час. Мы проверили уже два ряда, перелопатив, наверное, тонну пыльного хлама. Никаких прямых указаний на 400-ю серию или просто на корпуса редукторов нигде не было. Инвентаризация девяностых годов надежно спрятала концы в воду, обозвав эти детали как угодно, только не их настоящими именами.

Михалыч, который всё это время стоял в проходе, изредка подсвечивая нам карманным фонариком с тусклой желтой лампочкой, начал откровенно сдавать. Грузный начальник склада поминутно вытирая багровое лицо и толстую шею замусоленным носовым платком.

— Слушайте, археологи, — захныкал он, прислоняясь спиной к относительно чистой стойке стеллажа. — Может, хорош уже? Я сейчас тут с инфарктом слягу в вашей духовке. Нету здесь ничего. Говорю же, Самохин всё подчистил лет пятнадцать назад. Всю цветнину вывезли. Мы сейчас тут задохнемся, а толку ноль. Пошли в цех, а? Воды ледяной попьем.