Он вспомнил тяжелый, немигающий взгляд слесаря Кузнецова. «Материал не прощает трусости, Вадим».

Вадик стиснул зубы и размашисто, с нажимом расписался в графе «Ответственный технолог».

Кабинет военной приемки находился на втором этаже административного корпуса. Вадик стоял перед дерматиновой дверью с табличкой «Ст. лейтенант Щукин А. В.» и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

Одно дело отчитаться перед своими начальниками, которые сами по уши в грязи. И совсем другое — идти к принципиальному военпреду, который час назад раскатал весь завод в блин.

Вадик глубоко вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и коротко постучал.

— Войдите, — донесся сухой голос.

Технолог открыл дверь. Щукин сидел за столом, печатая на компьютере тот самый разгромный акт для Министерства. Офицер поднял глаза на вошедшего Вадика. Взгляд военпреда был таким же холодным, как минус пятьдесят в термобарокамере.

— Я всё сказал комиссии в лаборатории, — отрезал Щукин, не переставая печатать. — Документы об остановке приемки ушли на подпись. Что вам нужно? Хотите поплакаться о тяжелой судьбе и ипотеке?

Вадик подошел к столу. Страх никуда не ушел, но отступать было некуда. Он положил перед военпредом кусок черной резины, вырезанный со склада, и папку с документами.

— Товарищ старший лейтенант, я принес техническое решение проблемы, — голос Вадика дрогнул, но он заставил себя смотреть офицеру в глаза. — Забракованную партию можно спасти.

Щукин перестал печатать. Он перевел взгляд на кусок резины, затем недоверчиво посмотрел на технолога.

— Спасти? Замазать герметиком? Или вы мне предлагаете вырезать новые детали из старых автомобильных покрышек?

— Я предлагаю использовать материал, который полностью соответствует ГОСТу и требованиям чертежа, — Вадик раскрыл папку. — На нашем седьмом складе найден рулон оригинальной смеси 51–1434. До-самохинской закупки. Вот оригинальный сертификат завода-изготовителя. Вот выписка из складского журнала о соблюдении температурно-влажностного режима хранения. Вот копия ГОСТа, подтверждающая, что гарантийный срок истекает только через пять месяцев. Резина полностью кондиционна.

Щукин молча взял документы. Офицер читал медленно, въедливо, проверяя каждую цифру, каждую печать, сверяя номера партий. Вадик стоял по стойке смирно, чувствуя, как по виску ползет капля пота. Тишина в кабинете давила на уши.

— Хорошо, — наконец произнес военпред, откладывая бумаги. Он взял со стола кусок принесенной резины, согнул его пополам, с силой сжал пальцами. Резина упруго распрямилась, не оставив на месте сгиба ни малейшего следа.

Щукин посмотрел на Вадика с легким, едва заметным удивлением. Он ожидал увидеть истерику, мольбы о пощаде или попытки дать взятку. Но этот трясущийся, забитый паренек принес ему грамотное, железобетонное инженерное решение, прикрытое всеми необходимыми нормативами.

— На бумаге всё гладко, — резюмировал старлей. — Но я не буду принимать партию из пятисот изделий на основе одного листка из архива.

— Я не прошу принимать партию, — твердо ответил Вадик, удивляясь собственной смелости. — Я прошу дать разрешение на сборку одного контрольного редуктора. С новой мембраной из этого рулона. Мы собираем его, помещаем в барокамеру, замораживаем до минус пятидесяти пяти — с запасом в пять градусов — и даем рабочее давление. Если он выдержит положенное время без утечек… вы подписываете разрешение на замену мембран во всей партии.

Щукин несколько секунд молчал, оценивая технолога. Затем взял ручку и размашисто черканул визу в углу Технического решения: «Допустить изготовление контрольного образца. Испытания провести в моем присутствии».

— У вас два часа, инженер, — бросил военпред, возвращая Вадику папку. — Если этот образец пустит пузыри на морозе — вы пойдете под суд вместе со своим бывшим начальником.

Через полтора часа в климатической лаборатории снова гудели компрессоры.

На этот раз комиссии не было. Были только Щукин, Вадик и я. Контрольный редуктор собирал лично я, прямо на верстаке в цеху, пока Вадик бегал на участок штамповки вырубать новую деталь.

За толстым стеклом термобарокамеры лежал покрытый инеем латунный прибор. На электронном табло горели красные цифры: −55°C.

Щукин стоял у пульта, сжимая в руке секундомер. Давление в системе было подано максимальное. Мы все, затаив дыхание, смотрели на манометр контроля утечек. Стрелка стояла намертво, как приклеенная. Ни единого микрона отклонения. Резина по советским ГОСТам, пролежавшая на складе почти два года, держала ледяной ад так же надежно, как в день своего выпуска.

— Тридцать минут. Испытание завершено, — Щукин щелкнул секундомером. Офицер повернулся к Вадику и впервые за всё время коротко, скупо кивнул. — Замечаний нет. Герметичность в норме. Несоответствие снято. Разрешаю замену узла на всей партии. Готовьте новые паспорта.

Вадик прикрыл глаза и шумно, прерывисто выдохнул. Казалось, он сейчас просто рухнет на пол от перенапряжения.

Через десять минут мы вернулись в четвертый цех. Сборщики всё так же угрюмо сидели у своих верстаков, косясь на поддоны с забракованными редукторами.

Вадик подошел к моему столу. Он положил передо мной акт с подписью Щукина. Технолог всё еще был бледен, под глазами залегли тени от стресса, но его спина была абсолютно прямой.

— Сделал, — хрипло, но твердо произнес он.

Я взял бумагу, посмотрел на угловатую визу военной приемки. Затем поднял глаза на Вадика.

— Вижу, что сделал. Молодец, — я бросил акт обратно на стол и повысил голос, чтобы слышал весь участок. — Мужики! Заканчиваем перекур! Вскрываем партию. Резину на замену сейчас подвезут со штамповки. За два дня всё переберем, план закроем. Премия остается в цеху!

Мужики недоверчиво переглянулись, а затем над участком пронесся гул облегчения. Зазвенели ключи. Похоронная команда снова превратилась в производственный механизм.

Вадик смотрел на оживающий цех, и в его взгляде больше не было страха. Был только тяжелый, выстраданный опыт. Призрак старого Кузнецова мог спать спокойно — на заводе появился еще один настоящий инженер.

Путь из камеры до следственных кабинетов был Аркадию Ильичу уже знаком. Он шел по длинным, выкрашенным в казенный серый цвет коридорам изолятора как инспектор, проверяющий вверенный ему объект.

Конвоир, молодой прапорщик, не подгонял его дубинкой и не окрикивал. Щедро оплаченный через адвоката депозит в неформальной кассе СИЗО делал свое дело — система ФСИН умела уважать тех, кто понимал ее финансовые потоки.

Аркадий шел ровным, размеренным шагом. На нем была чистая, идеально выглаженная рубашка без галстука и мягкий кашемировый джемпер, переданные с воли. Он был свежевыбрит, от него едва уловимо пахло дорогим лосьоном после бритья, флакон которого чудом «не заметили» при досмотре передачи. В этом бетонном лабиринте, пропахшем кислой капустой, хлоркой, Снабженец выглядел как человек, который просто ошибся дверью офисного центра.

Щелкнул тяжелый замок. Конвоир открыл перед ним дверь следственного кабинета номер четыре.

Адвокат, Игорь Валентинович, уже был там. Он сидел за прикрученным к полу столом, разложив перед собой безупречно ровную стопку бумаг в файлах.

— Доброе утро, Аркадий Ильич, — адвокат поднялся, приветствуя клиента легким кивком. — Выглядите отлично. Как настрой?

— Рабочий, Игорь Валентинович, — Аркадий сел напротив, привычным жестом поправив манжеты. — У нас сегодня очная ставка с Борисом Аркадьевичем?

— Именно. Воронов торопится. Следователь понимает, что дело строится на косвенных бумагах и показаниях одного перепуганного технолога, поэтому хочет столкнуть вас лбами, пока Самохин тепленький.

Аркадий слегка склонил голову набок, его глаза хищно блеснули.

— Насколько он «тепленький»? Мои инвестиции в его тюремный быт окупились?

Адвокат позволил себе тонкую, циничную усмешку.