Возвращаясь по серому коридору в свою камеру, Снабженец мысленно уже расставлял фигуры для следующей партии. В этой партии не будет следователей и технологов. В ней будет только он, Генеральный директор, стоящий на коленях, и тот самый слишком умный слесарь Кузнецов, которого Аркадий твердо решил превратить в свою личную ручную собаку, замазанную в контрабандных документах по самые уши.

В четвертом сборочном цеху пахло свежей промасленной крафт-бумагой. На деревянных поддонах на площадке готовой продукции, ровными рядами выстроились пятьсот кислородных редукторов КР-25. Их латунные корпуса тускло поблескивали в свете люминесцентных ламп. Внутри каждого теперь стояла правильная, вырубленная из старых советских запасов мембрана.

Вадик, с осунувшимся лицом и темными кругами под глазами, стоял у поддонов с пачкой новеньких паспортов изделий. За эти двое суток он, кажется, постарел лет на пять, но держался удивительно ровно. Не суетился, не заискивал.

Старший лейтенант Щукин методично и спокойно выборочно проверил номера партий, сверил клейма на пломбах и, не найдя к чему придраться, достал из планшета свою личную печать военной приемки. Сухие, ритмичные щелчки штампа по бумаге прозвучали для цеха как музыка.

— Партия принята. Готовьте к отгрузке, — Щукин вернул паспорта Вадику и впервые за всё время посмотрел на молодого технолога без брезгливости. — Впредь советую вам, инженер, чаще заглядывать в ГОСТы, а не в рот своему начальству.

Вадик молча кивнул. Когда военпред ушел, сборщики у столов шумно выдохнули. Мы сделали это. Своими руками, на голом упрямстве и старых запасах вытащили завод из ямы, которую выкопали Самохин с Аркадием.

Марк Борисович подошел ко мне, снял очки и начал протирать их ветошью.

— Ну вот, Лёша. Локальный пожар потушен. Вадима теперь не узнать — стержень появился.

Я не успел ответить. В кармане халата старого метролога надрывно зазвонил мобильный телефон. Марк Борисович посмотрел на экран, и его благодушное настроение мгновенно испарилось.

— Секретарь Директора, — бросил он мне. — Нас с тобой срочно вызывают наверх. К Генеральному.

Через десять минут мы вошли в просторный, залитый светом кабинет Виктора Степановича.

Генеральный директор стоял у окна, тяжело опираясь кулаками о подоконник. За столом для совещаний, съежившись и покрывшись красными пятнами, сидел временно исполняющий обязанности Снабженца Семен Ильич. Перед ним лежала россыпь распечаток и каталогов.

— Проходите. Садитесь, — глухо, не оборачиваясь, скомандовал Директор. Он медленно подошел к столу и сел во главе. — Ну, Семен. Повтори при них то, что ты только что блеял мне.

Семен Ильич судорожно сглотнул, собирая бумаги трясущимися руками.

— Виктор Степанович… я обзвонил все официальные заводы-изготовители. По полетным контроллерам и бесколлекторным электродвигателям для «Орланов».

— И? — в голосе Генерального зазвенел металл.

— Отказы. Везде отказы, — ВРИО вжал голову в плечи. — Те заводы, которые делают качественную электронику, загружены оборонкой на год вперед. Квот нет. Они со мной даже разговаривать не хотят. А те, кто готов отгрузить гражданские аналоги… они выкатывают такие цены и минимальные объемы партий, что нам нужно заложить весь наш завод вместе с территорией, чтобы просто оплатить счет. У меня нет выходов на первых лиц. Меня для них не существует.

Виктор Степанович закрыл глаза и с силой потер переносицу. Механику для дронов они могли собрать. Корпуса могли отлить. Но без моторов и мозгов их беспилотники были просто дорогими кусками железа.

— Значит, всё, — тихо произнес Директор. — Контракт уходит на Урал. Мы расписываемся в собственной некомпетентности.

Я посмотрел на раздавленного Семена и подался вперед.

— Виктор Степанович. Если официалы нас шлют, а нынешнее снабжение не тянет уровень переговоров, значит, нам нужен человек, который умеет разговаривать с неофициалами. Тот, кто выстраивал логистику до того, как Аркадий Ильич подмял всё под себя.

Директор открыл глаза и хмуро посмотрел на меня:

— Ты про Григория? Алексей, ты в своем уме? Он же спился на даче. Он на пушечный выстрел к заводу не подойдет после того, что случилось.

— Это я беру на себя, — жестко ответил я. — Мы с Марком Борисовичем съездим к нему. Если у него остались старые записные книжки, он должен вывести нас на крупных игроков. Терять нам всё равно нечего.

Генеральный несколько секунд смотрел мне в глаза, оценивая шансы. Затем обреченно махнул рукой.

— Езжайте. Но в чудеса я не верю.

Дорога заняла полтора часа. Старенькая «Нива» Марка Борисовича петляла по разбитой грунтовке дачного поселка, пока не остановилась у покосившегося забора из профнастила.

Участок выглядел заброшенным. Некогда добротный кирпичный дом облупился, дорожки заросли сорной травой. На веранде, в продавленном плетеном кресле, сидел человек. Перед ним на колченогом столике стояла початая бутылка дешевой водки, нарезанный кружочками огурец и пепельница, полная окурков.

Григорию Семеновичу было чуть за пятьдесят, но выглядел он на все семьдесят. Глубокие морщины, седая, нечесаная борода, потухший, мутный взгляд. Когда-то этот человек ворочал фурами и железнодорожными составами, а теперь его мир сузился до размеров грязной веранды.

Увидев нас, он даже не удивился. Просто налил в граненый стакан водки и выпил, не морщась.

— Марк… — хрипло произнес он. — Какими судьбами? На завод обратно звать приехали? Так я не пойду. У меня тут… хорошо. Спокойно.

Мы поднялись на веранду. Я молча поставил на стол пакет с хорошей закуской, который мы прихватили по дороге.

— Здравствуй, Гриша, — тихо сказал Марк Борисович, присаживаясь на табурет. — Дело есть. Нам нужны твои старые каналы. Нам нужны электромоторы и полетные контроллеры. Официалы нам кислород перекрыли.

Григорий замер. Его рука с зажатым окурком дрогнула. Он медленно перевел взгляд с Марка на меня, и в его мутных глазах вдруг вспыхнул первобытный, панический страх.

— Вы… вы с ума сошли? — он нервно оглянулся, словно из кустов за ним кто-то наблюдал. — Куда вы лезете? Это же поляна Резникова! Вы хотите, чтобы он вас сожрал, как меня?

— Аркадий в СИЗО, Григорий Семенович, — спокойно ответил я. — Его закрыли.

— Марк, это кто? Кого ты сюда привел? — поморщившись Григорий указал на меня. — И что⁈ — сорвался на крик бывший логист. Он вскочил, опрокинув табурет. — Вы думаете, если он в камере, то его система рухнула? Да он оттуда правит жестче, чем из кабинета!

Григорий заметался по веранде, тяжело дыша.

— Вы не понимаете… Вы просто не понимаете, кто он такой! — он остановился напротив меня, тыча дрожащим, прокуренным пальцем мне в грудь. — Он был моим замом! Улыбчивым, исполнительным мальчиком. Я ему доверял, как себе! Он приносил мне на подпись стопки документов на оплату… Я подмахивал, не глядя! А он проводил фиктивные закупки. Он покупал несуществующие партии дорогостоящих сплавов через фирмы-однодневки. И когда на завод пришел ОБЭП с выемкой…

Григорий схватился за голову, его лицо исказила гримаса давней, незаживающей боли.

— Все подписи были мои! Мое факсимиле! А он оказался чист, как слеза младенца. Меня таскали на допросы сутками. Мне светило восемь лет строгого режима за хищения в особо крупных размерах на оборонном предприятии! Знаешь, как я откупился, слесарь? Я продал свою четырехкомнатную квартиру в центре города. Я отдал всё, что заработал за двадцать лет! Чтобы просто не сесть! А он… он занял мое кресло.

Он бессильно опустился обратно в кресло и потянулся к бутылке.

— Нет. Я в эти игры не играю. Я жить хочу. Пусть даже так.

Я подошел к столу и жестко, не давая ему налить, накрыл стакан ладонью.

— Тебя поимел твой же собственный заместитель, Григорий, — чеканя каждое слово, произнес я. — Он оставил тебя без жилья, без работы и без достоинства. А ты сидишь здесь и трясешься от страха перед человеком, которого прямо сейчас прессуют следаки.