Щукин коротко кивнул комиссии, развернулся и чеканным шагом покинул климатическую лабораторию.

Начальник ОТК молча захлопнул свою пухлую папку. В его строгих глазах читался приговор не только Вадику, но и всей старой управленческой системе завода.

— Собираем бумаги, — глухо скомандовал Начальник производства, забирая со стола покрытую инеем забракованную мембрану. — Идем наверх. Нас ждет Генеральный.

Когда комиссия ввалилась в его светлый, просторный кабинет и Начальник производства молча положил на развернутые чертежи дронов красный дефектный акт, Генеральный директор просто окаменел.

Он медленно прочитал заключение военной приемки. Затем взял приложенную копию извещения об изменении допусков. Взгляд Директора тяжело остановился на размашистой подписи Самохина и мелкой закорючке Вадика.

Вадик стоял у самых дверей, втянув голову в плечи, напоминая приговоренного к расстрелу дезертира.

— Месячная партия отбракована, — констатировал Начальник производства, нарушая гробовую тишину. — Пятьсот кислородных редукторов. Вся сборка четвертого цеха. Металл, нормо-часы, зарплаты рабочих — всё в мусорную корзину. Чтобы перекрыть этот провал, нам нужно собирать всё заново. Из новой резины.

Генеральный директор закрыл глаза и сжал переносицу.

Только сегодня утром он подписал счета на покупку дорогого, но легального сырья, смирившись с тем, что завод будет работать в ноль. Но он не учел одного — инерции производства. То, что они собирали весь этот месяц, было сделано из старого, самохинского мусора, который Аркадий Ильич тащил на завод ради своих откатов.

Двойной удар. Они не просто остались без прибыли в будущем. Они только что потеряли десятки миллионов рублей в настоящем и получили гарантированный срыв сроков перед Министерством обороны.

— Выйдите все, — хрипло произнес Виктор Степанович, не открывая глаз. — Оставьте акт. Технолога… пока не увольнять. Пусть идет в цех и думает, как физически выковырять этот контрафакт из готовых изделий с минимальными потерями.

Комиссия молча потянулась к выходу. Вадик, спотыкаясь, выскользнул первым и Начальник производства вышли следом, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Генеральный директор остался один.

Он посмотрел на акт военной приемки, лежащий поверх спецификаций тяжелого беспилотника. Мечты о новых горизонтах, о миллиардных заказах и чистом, прозрачном производстве развеялись как дым.

Аркадий Ильич сидел в камере следственного изолятора. Самохин находился в соседнем блоке. Воронов шил им уголовные дела. Но система, которую они выстроили на заводе за эти годы, продолжала работать. Она жила в подделанных техпроцессах, в трусливых инженерах вроде Вадика, в гнилой резине, которая уже была заложена в узлы и агрегаты.

Эта система была похожа на радиацию — создатели уже изолированы, но смертельное излучение продолжает убивать организм.

Виктор Степанович открыл нижний ящик стола, достал блистер с валидолом и выдавил белую таблетку под язык. Он понял, с пугающей, математической ясностью: если они не найдут способ экстренно спасти забракованную партию, до производства беспилотников этот завод просто не доживет.

И самое страшное — решать эту проблему придется тем, кто остался в цехах. Тем самым людям, которые своими руками собирали эти редукторы, не подозревая, что начальство уже превратило их труд в дорогостоящий мусор.

Генеральный потянулся к селектору, чтобы вызвать к себе Главного метролога Марка Борисовича и слесаря Кузнецова. Пришло время тушить пожар.

В четвертом сборочном цеху стояла почти похоронная тишина. Ее нарушал только натужный скрип колес гидравлических тележек.

Грузчики молча, стараясь не смотреть по сторонам, завозили на наш участок деревянные поддоны. На них ровными рядами, укрытые полиэтиленом, тускло поблескивали сотни латунных корпусов кислородных редукторов КР-25.

Изолятор брака.

Месячный план цеха, который еще вчера считался закрытым, вернулся обратно. Вся наша работа. Наша зарплата. Наши премии. Мужики у сборочных столов замерли с инструментом в руках, исподлобья наблюдая за этой процессией. Никто не возмущался и не матерился — когда у работяги одним росчерком пера срезают треть получки за брак, к которому он не имеет отношения, матом делу уже не поможешь.

Ко мне подошел Марк Борисович. Метролог снял очки, устало потер переносицу и вполголоса, чтобы не слышали остальные, обрисовал ситуацию. Он рассказал про климатическую барокамеру, про ледяной ветер в минус пятьдесят, про задубевшую самохинскую резину и про то, как въедливый старлей Щукин хладнокровно размазал всю заводскую комиссию.

— Вадима там чуть кондрашка не хватила, — покачал головой Марк Борисович. — Директор рвет и мечет. Если партию не спасем, в следующем месяце будем работать за голый оклад.

В этот момент в пролете цеха показался Вадик.

Технолог выглядел так, будто его вели на расстрел. Бледный до синевы, глаза лихорадочно бегают, белый халат застегнут криво. Он затравленно оглянулся на хмурых сборщиков, которые сверлили его тяжелыми взглядами, втянул голову в плечи и почти бегом рванул к моему верстаку.

— Алексей… Лёша… — Вадик судорожно, до побелевших костяшек вцепился пальцами в край моего стола. Его трясло.

Я молча смотрел на него ожидая, что он скажет.

— Там полный пиздец, — технолог понизил голос до сдавленного шепота, озираясь по сторонам. — Военпред всю партию завернул. Акт выписал. Директор меня живьем сожрет, Лёх… Меня же под суд пустят за подлог документов!

Он перевел дыхание, с надеждой заглядывая мне в глаза.

— Слушай, выручай, а? Ну ты же мастер, у тебя руки золотые! Давай какой-нибудь фокус слесарный придумаем, а? Ну там… герметиком силиконовым фаску промазать, чтобы микрощели закрыть? Или давай пружину под клапан пожестче поставим? У нас же лежат коробки с усиленными пружинами! Она эту дубовую резину силой продавит на морозе, и утечки не будет! Щукин же не будет каждый редуктор вскрывать, если они на стенде давление держать начнут… Сделай чудо, Лёш, прошу тебя!

Вадик смотрел на меня снизу вверх, готовый прямо сейчас умолять. Дипломированный инженер, представитель технической интеллигенции завода, в панике предлагал мне, слесарю, заняться гаражным колхозом и «залепить скотчем» авиационную аппаратуру жизнеобеспечения, от которой зависели жизни летчиков. Систему Самохина, научившую его изворачиваться и мухлевать, он усвоил на отлично.

Я смотрел на него не мигая, и молчал. Истерика Вадика билась о мое спокойствие, как вода о бетонный волнолом.

— Герметик? — наконец, ровным, лишенным всяких эмоций голосом переспросил я. — Усиленная пружина?

Я медленно протянул руку к ложементу с измерительным инструментом и взял тяжелый, советский металлический штангенциркуль.

— Ты предлагаешь мне замазать соплями авиационный редуктор? Или забить дефект кувалдой?

Я чуть подался вперед, нависая над столом, и плашмя ударил штангенциркулем по краю металлической столешницы.

Тук.

Звук получился сухим и резким. Вадик вздрогнул, осекшись на полуслове.

— При минус пятидесяти твоя дешевая резина не просто дубеет, Вадим. Она кристаллизуется. Становится хрупкой, как стекло, — я смотрел ему прямо в глаза, не повышая голоса, но каждое слово впечатывал намертво.

Тук. Штангенциркуль снова размеренно ударил по столу.

— Если я поставлю туда жесткую пружину, эта пружина просто раздавит, расколет замерзшую мембрану к чертовой матери при первом же скачке давления. И тогда пилот не просто потеряет сознание от нехватки кислорода. Ему разорвет легкие.

Тук.

— Материал не прощает трусости, Вадим, — произнес я фразу, которая сама, откуда-то из глубин подсознания, всплыла на язык. — Думай как технолог, а не как перепуганный ПТУшник.

Штангенциркуль замер в моей руке.

Я ждал, что Вадик начнет оправдываться, но вместо этого с ним начало происходить что-то странное. Остатки краски сошли с его лица, оставив лишь землистую бледность. Зрачки расширились так, что радужки почти не стало видно. Он неотрывно, с нарастающим первобытным ужасом смотрел то на штангенциркуль в моей руке, то на мое лицо.