Оператор за пультом плавно, без рывков подал сто пятьдесят атмосфер на входные штуцера и приоткрыл игольчатый вентиль расхода. Стеклянный поплавок ротаметра внутри прозрачной мерной колбы послушно, ровно взмыл вверх, зависнув строго на паспортной зеленой отметке. Первый, второй, третий… Все пять контрольных приборов выдавали идеальный, ровный, как струна, поток кислорода, без малейших пульсаций и провалов. Жесткие температурные качели никак не повлияли на заданную упругость медных мембран и расчетную жесткость настроенных пружин.

— Расход в норме, соответствует ГОСТу, — констатировал лаборант, делая последнюю, решающую запись в рабочем журнале. — Перекрываю подачу.

Он закрыл расходный вентиль на стенде, мгновенно переводя всю систему в глухой тупик. Стеклянный поплавок ротаметра с тихим стуком упал на дно колбы. Теперь стрелки всех пяти выходных манометров должны были намертво замереть. И они замерли, как приклеенные.

Настенные часы над массивной стальной дверью лаборатории показывали ровно десять утра.

Марк Борисович шумно, с облегченным присвистом выдохнул и привалился плечом к стене. Мы успели. Все адские, разрушительные циклы ГОСТа были с честью пройдены до дедлайна. Завод был спасен.

В этот самый момент, ломая эйфорию победы, стальная дверь лаборатории с грохотом распахнулась, с силой ударившись об резиновый ограничитель на стене.

На пороге, в идеально отглаженном мундире, стоял подполковник Савельев. Военпред пришел на целый час раньше назначенного им же срока, всем своим надменным видом излучая абсолютную уверенность в нашем провале. Он неспешно, по-хозяйски прошел в центр лаборатории, привычно заложив руки за спину, и окинул нас тяжелым, цепким, сканирующим взглядом победителя.

— Ну что, великие спасители? — его голос прозвучал в наступившей тишине сухо, язвительно и издевательски. — Время близится к обеду. Где ваши забракованные железки со свалки? Дежурные следователи СК в управлении уже кофе допивают, ждут моего звонка.

Марк Борисович, тяжело расправив уставшие, опущенные плечи, шагнул ему навстречу. Он не стал ничего говорить, а просто молча, с чувством превосходства указал широкой ладонью на гудящий испытательный стенд.

— Все циклы пройдены, товарищ подполковник, — с чувством глубокого, заслуженного удовлетворения произнес старый метролог. — Вибрацию на резонансе и глубокую климатику выдержали без замечаний. Геометрия посадок в нулях. Расход строго паспортный, тупиковое давление держат мертво. Извольте проверять и можете подписывать протоколы приемки.

Савельев недоверчиво нахмурился. Самодовольная уверенность на его лице мгновенно сменилась откровенным, злым раздражением. Он ожидал увидеть груду развороченного металла, а не идеальные приборы. Он подошел вплотную к стенду, где пять никелированных редукторов всё еще стояли под статичным давлением в сто пятьдесят атмосфер, и вперился тяжелым взглядом в белые циферблаты манометров, словно надеясь одной только силой мысли сдвинуть эти чертовы стрелки с места и доказать свою правоту.

Он медленно переводил взгляд с первого циферблата на второй, затем на третий. Придраться было абсолютно не к чему. Военпред уже раздраженно скрипнул зубами, готовый сквозь силу сухо признать свое поражение, как вдруг его глаза хищно сузились, зацепившись за деталь.

Губы Савельева медленно, торжествующе растянулись в хищной, злой усмешке охотника.

— Давление держат, говорите, Иванов? — тихо, почти ласково произнес он, не отрывая победного взгляда от стенда. Он поднял правую руку и коротким, издевательским жестом постучал ухоженным ногтем по выпуклому стеклу пятого манометра. — Ну-ну. Подойди-ка сюда, гениальный сборщик. Полюбуйся поближе на свою работу.

У меня внутри, в районе желудка, всё резко оборвалось и ухнуло вниз. Я быстро шагнул к стенду, и по напряженной спине пополз липкий, ледяной пот.

На пятом редукторе, том самом, где я глубокой ночью кропотливо доводил пластиковый клапан алмазным надфилем, черная стрелка выходного давления едва заметно, предательски дрогнула на миллиметр. А затем, неумолимо, медленно и страшно, поползла вверх по шкале. Деление за делением.

Чудовищный температурный удар в климатической камере всё-таки сделал свое черное дело — латунный металл седла повело от деформации, и мой доработанный вручную клапан перестал герметично держать плоскость. Сжатый кислород под высоким давлением начал медленно, но верно прорываться в рабочую камеру редуктора.

Начался тот самый смертельный, неконтролируемый «самотек», за который бракуют всю партию.

Савельев медленно повернулся ко мне, и в его колючих глазах ярко полыхнуло откровенное, не скрываемое торжество чиновника, который оказался прав.

— Доигрались, Кузнецов? — чеканя каждое слово, с наслаждением бросил военпред. — Это стопроцентный, неоспоримый брак. Вы проиграли. Завод закрывается.

Я стоял, намертво вцепившись побелевшими пальцами в железный край испытательного стенда, и молча, стиснув зубы, смотрел, как эта крошечная, ползущая вверх предательская стрелка хладнокровно перечеркивает всё, за что мы насмерть боролись этой бесконечной ночью.

Черная стрелка на белом, размеченном до двухсот атмосфер циферблате пятого манометра сдвинулась еще на долю миллиметра. В лаборатории, где монотонно гудели трансформаторы испытательных стендов, этот микроскопический, едва уловимый глазом сдвиг ударил по нервам тяжелее кузнечного пресса.

— Вот и всё, — голос подполковника Савельева прозвучал сухо, с откровенным, ядовитым удовлетворением офицера, который наконец-то поймал шулера за руку. Военпред выпрямился, привычно заложив руки за спину, и смерил меня тяжелым, ледяным взглядом. — Чуда не произошло, Кузнецов. Ваш старый металл вас не спас. Типичный самотек по клапану. Изделие не держит запорное давление. Это брак. Партия забракована.

Рядом со мной судорожно, с каким-то влажным, пугающим всхлипом втянул воздух Марк Борисович. Старый метролог побледнел. Он тяжело оперся локтем о край стальной станины испытательного стенда, инстинктивно, сжав ткань грязной рубашки, схватившись свободной рукой за левую сторону груди. Для него эта медленно ползущая вверх черная стрелка означала физический и карьерный конец. Окончательный крест на сорокалетней репутации, гарантированный срыв ГОЗа и неминуемое уголовное дело за махинации с неучтенным складским резервом.

Савельев повернулся к начальнику ИЛ, который уже обреченно опустил глаза в бетонный пол.

— Иван Андреевич, фиксируйте технический отказ в протоколе. Испытания провалены на финальной стадии, — чеканил подполковник. — Я возвращаюсь в Управление писать рапорт в Министерство. Завод можно закрывать, а вашему Директору пора сушить сухари и искать хорошего адвоката.

Начальник лаборатории мрачно, не поднимая головы, кивнул и потянулся дрожащей рукой за ручкой.

А я стоял и неотрывно, гипнотизируя шкалу, смотрел на манометр. Я наглухо отсек злорадный голос военпреда, отсек сбитое, хриплое дыхание Марка. Включил холодную, безжалостную инженерную логику.

Хронология фактов. Я собрал этот узел несколько часов назад своими руками. Лично, под лупой, вывел геометрию фторопластового клапана в идеальное зеркало на куске замши. Прибор только что прошел жесткую, резонансную вибрацию — ни одна законтренная мной гайка не ослабла ни на микрон. Затем была климатика: выморозка до минус пятидесяти и агрессивный нагрев в печи до плюс шестидесяти. Латунь корпуса и медь мембран сжимались и расширялись с разными коэффициентами, но прибор выдержал колоссальный температурный удар в сто десять градусов.

Внутренняя механика редуктора физически, по всем законам сопромата, не могла рассыпаться именно сейчас. В сухом, теплом помещении, на банальном, статичном переводе системы в тупиковый режим без расхода газа. Моя ручная сборка была безупречной. Я верил своим рукам больше, чем этому манометру.

Но если сам прибор исправен, а манометр упрямо показывает рост давления — значит, замкнутая система стенда не герметична. Газ находит выход наружу, и автоматика стенда пытается компенсировать падение. Куда он уходит?