Я подошел ближе, чувствуя, как внутри начинает туго скручиваться пружина.

— Они не дадут ход делу? Акт ЦЗЛ же у следователя на руках.

— Делу ход дадут, от экспертизы не отмахнешься, — покачал головой Метролог. — Но Самохина и Вадика не закроют в СИЗО. Прямо сейчас следователь оформляет им подписку о невыезде. К концу смены они будут на свободе.

Петрович с грохотом ударил огромным кулаком по столу, так что подставка для ручек подпрыгнула.

— Да как так-то⁈ На них уголовка за покушение на офицера и срыв ГОЗа! Какой невыезд, их изолировать надо!

— Заводу нужен металл, Петрович, — жестко отрезал Марк Борисович, глядя начальнику цеха прямо в глаза. — По официальным каналам очередь на спецсплав — полгода. Завод столько не проживет. Генеральный пошел на сделку с дьяволом: только Самохин со своими теневыми связями и серыми перекупщиками может достать нужный объем за неделю. Руководство решило использовать его как кризисного менеджера. Сначала он спасает гособоронзаказ и кресло Директора, а уже потом его отдают под суд.

В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Петровича. Я же молчал, быстро анализируя новые вводные. Система сработала именно так, как она работает всегда: цинично и прагматично.

Марк Борисович повернулся ко мне. Его взгляд из-под толстых линз очков был пронзительным.

— Лёха. Ты должен понимать, что это значит. У Бориса Аркадьевича есть несколько дней относительной свободы и власти. И он прекрасно знает, чьими руками был вскрыт этот гнойник. Он знает, что это ты выставил его идиотом перед комиссией.

— И что? Уволит меня? — я криво усмехнулся. — Так участок и так стоит.

— Хуже, — тихо ответил Метролог. — Он загнанная в угол крыса, Лёха. А крыса в панике бросается на лицо. Он пойдет ва-банк. Ему уже нечего терять, уголовное дело всё равно висит. Будь предельно осторожен, слышишь? Не ходи по вечерам один, не ввязывайся в провокации. Он попытается уничтожить тебя любыми способами.

Я медленно кивнул. Предупреждение Метролога наложилось на недавний звонок от коллекторов с их угрозой переломать мне ноги. В голове, словно шестерёнки в сложном механизме, со щелчком встали на свои места детали нового, абсолютно безумного плана.

Самохину нужно отомстить и выкрутиться. Мне нужно пятьдесят тысяч рублей, чтобы спасти свои ноги и отрезать прошлое.

Кажется, нам с Борисом Аркадьевичем будет о чем поговорить.

Ровно в 15:30 первая смена подошла к концу.

Я аккуратно сложил инструмент в ящик, сдал его в кладовую и направился в раздевалку. Скинув рабочий халат и влился в плотный поток работяг, тянущийся по широкой залитой июльским солнцем аллее к центральной проходной.

Вокруг гудели голоса. Мужики обсуждали остановку оборонки, мрачно гадали, на сколько урежут зарплату, и кляли на чем свет стоит заводское начальство. Я шел молча, погруженный в собственные мысли. В моей голове отсчитывал секунды таймер коллекторов. Завтра до вечера нужно было найти десять тысяч, чтобы мне не переломали ноги прямо у этих самых ворот.

Людская река вынесла меня к стеклянным дверям проходной. Я достал пропуск, готовясь приложить его к магнитному считывателю турникета, как вдруг снаружи, прямо у заводских ворот, раздался резкий визг тормозов.

К бордюру, едва не зацепив ограждение, агрессивно притерлась тонированная черная иномарка. Тяжелые двери хлопнули.

Разговоры в толпе выходящих работяг мгновенно стихли, сменившись напряженным шепотком. Люди невольно замедлили шаг и начали расступаться.

Из машины выбрался Главный технолог Самохин. Следом за ним, нервно озираясь по сторонам, вылез бледный Вадик. На них не было галстуков, воротники рубашек были расстегнуты, а пиджаки измяты после многочасового допроса в кабинетах прокуратуры. Они выглядели вымотанными и помятыми.

Самохин одернул полы пиджака, вздохнул и поднял взгляд.

Наши глаза встретились сквозь стекло проходной. Расстояние между нами было не больше десяти метров. Борис Аркадьевич замер на месте. Он не кричал, не махал угрожающе кулаками и не брызгал слюной, как делал это несколько часов назад у испытательного стенда.

Он просто смотрел на меня. Взгляд загнанной, но чудом выжившей крысы был абсолютно безжалостным. А затем уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в кривую, предвкушающую ухмылку.

Он вернулся в свою империю. И теперь он точно знал, с кого начнет показательную казнь.

Среда, без десяти семь утра. Июльское солнце уже вовсю плавило асфальт заводского двора, обещая городу очередную порцию адской жары, но внутри четвертого цеха царил искусственный оазис. Мощная система вентиляции гнала прохладный, прошедший через каскад фильтров воздух, поддерживая идеальный микроклимат кислородного производства.

Мужики переодевались в белоснежные халаты молча и хмуро. Обычных утренних подначек, мата и смеха сегодня не было. Настроение в бригаде было паршивым. Заказы по гособоронзаказу были заморожены, сборочные столы сиротливо пустовали без деталей. Все прекрасно понимали производственную математику: нет отгрузок — нет выполнения плана. А значит, не будет ни премий, ни надбавок. В конце месяца половина цеха получит голый оклад, на который семьи не прокормить.

Ровно в 7:00, минута в минуту с началом смены, массивные двери цеха распахнулись.

Разговоры стихли окончательно. На пороге появился Самохин.

Если кто-то из работяг ожидал увидеть сломленного, раздавленного вчерашним допросом и перспективой тюрьмы человека, то Главный технолог грубо разочаровал зрителей. Он выглядел так, словно приехал на вручение государственной премии. Свежий, идеально выглаженный светло-серый костюм, ни единой складки. Лицо гладко выбрито, волосы аккуратно зачесаны, а от самого Бориса Аркадьевича тянуло легким шлейфом дорогого, уверенного парфюма. Ни тени страха или сомнений.

Рядом с ним, как привязанный, семенил Вадик. В отличие от шефа, молодой технолог был бледен, под глазами залегли темные круги, и он изо всех сил старался не смотреть в сторону сборочных столов.

Самохин не пошел к кабинету Петровича. Вместо этого он медленно, по-хозяйски двинулся прямо вдоль линии сборки.

Это был классический, просчитанный до мелочей спектакль. Демонстрация силы. Он показывал замершим работягам: прокуроры приходят и уходят, а хозяин здесь по-прежнему он.

Возле одного из столов Борис Аркадьевич резко остановился. За верстаком стоял молодой сборщик Саня, который от нервного напряжения слишком суетливо перебирал свой личный инструмент.

— Это что такое? — звенящим на весь пролет тоном процедил Самохин, указывая ухоженным пальцем на стол парня. — Почему безворсовая салфетка лежит вплотную к измерительному щупу? Вы вообще понятие о культуре производства имеете⁈

Саня покраснел до корней волос и попытался что-то возразить:

— Борис Аркадьевич, так деталей-то нет, я просто инструмент…

— Молчать! — рявкнул Самохин так, что Вадик за его спиной вздрогнул. — Одно неверное движение, статика, малейшая пылинка — и вы мне весь участок на воздух поднимете! Бездари! Распустились тут без моего контроля! Еще одно нарушение регламента, и пойдете двор мести за территорией!

Саня торопливо скомкал салфетку, опустив глаза в пол. Самохин победно вздернул подбородок, одернул лацканы пиджака и пошел дальше.

Я стоял за своим рабочим местом и молча наблюдал за этим цирком. Мозг опытного, повидавшего на своем веку немало таких вот «эффективных руководителей», безошибочно считывал психологию поведения. Борис Аркадьевич играл мускулами. Но за этим дорогим костюмом, идеальной осанкой и громким командирским голосом пряталась смертельно напуганная крыса. Крыса, которая прямо сейчас лихорадочно искала выход из капкана и кусала всех, до кого могла дотянуться.

Спектакль Самохина достиг своей цели — цех притих, работяги угрюмо уткнулись в пустые столы, имитируя бурную деятельность по наведению порядка. Главный технолог, удовлетворенный произведенным эффектом, скрылся за дверью кабинета цеховых специалистов.