— Ну что, Петровна? — негромко, с легкой иронией спросил он. — Снова за этого Кузнецова своей подписью впрягаешься? Рискуешь.

— Я за ГОСТ впрягаюсь и за свою работу, Савельев, — жестко, не моргнув глазом, отрезала она. — Приборы собраны под моим неотступным надзором. От первой до последней гайки. Регулировку прошли все тридцать штук без нареканий. Проверяй, не затягивай.

Савельев хмыкнул и медленно прошелся вдоль верстака. Его чистые пальцы едва касались холодного металла никелированных корпусов. Остановившись в середине второго ряда, он наугад, не целясь, вытянул один тяжелый прибор.

— Этот.

Затем, даже не оборачиваясь, ткнул пальцем в крайний левый редуктор и еще один выхватил из самой глубины строя.

— И вот эти два. Итого — три штуки. Десять процентов от партии, всё строго по регламенту Минобороны. Но на стенд мы пока не пойдем, Кузнецов. Не надейся. Сначала мы устроим им жесткий «курорт» в термокамере. Посмотрим, как ваша сборка перепады держит.

Я молча кивнул. Брал поддон с выбранной тройкой и понес в лабораторию. Мы загрузили их в стальную камеру.

Потянулись долгие, изматывающие часы ожидания. В цеху все, кто знал о ситуации, нервно посматривали на закрытую дверцу ИЛ, как на дверь зала суда, откуда должны вынести приговор. Зинаида Петровна не уходила с участка, хотя её смена формально близилась к концу. Она сидела на своем табурете, невозмутимая, как гранитная скала, сжимая в руках проштампованные паспорта.

Наконец, громко, режуще пискнул таймер. Савельев лично откинул тяжелые ригели и открыл камеру. Из неё вырвался густой поток сухого, обжигающего пара. Приборы, еще горячие, обжигающие руки сквозь брезентовые рукавицы после «печи», быстро перекочевали на испытательный стенд.

— Ну, давай, сборщик. Посмотрим, как они у тебя «поют» после бани, — сухо скомандовал военпред, складывая руки на груди.

В лаборатории наступила мертвая тишина. Я плавно, без рывков открыл вентиль магистрали. Черная стрелка манометра высокого давления послушно прыгнула на отметку 150 атмосфер и замерла.

— Давление на входе — норма, — констатировал Савельев, глядя на шкалу. — Давай рабочее. Открывай выход.

Я крутанул регулировочный винт. На выходе манометр четко, без малейшего заброса замер на нужной отметке. Никаких колебаний, никакой нервной «болтанки» стрелки. Латунный металл выдержал жесточайший перепад температур, медные мембраны сохранили расчетную упругость.

Савельев молча взял жесткую кисточку с густой эмульсией и медленно, въедливо обмазал все до единого резьбовые стыки и фланцы. Мы ждали. Ни одного, даже самого маленького пузырька не появилось. Герметичность абсолютная.

Второй и третий контрольные приборы прошли проверку идентично, как под копирку. Савельев мучил их на разных, критических режимах расхода газа, заставлял меня резко, ударом стравливать давление и снова, без паузы, нагружать систему. Редукторы работали безупречно, как швейцарские часы.

Когда последний, самый тяжелый тест на самотек был закончен и стрелка не сдвинулась ни на микрон, он молча отложил секундомер на стол. Достал из кожаной папки официальный обходной лист приемки и, положив его прямо на станину стенда, размашисто, с нажимом расписался.

— Партия принята в полном объеме, Кузнецов, — сказал он, убирая ручку и глядя мне прямо в глаза без былого высокомерия. — Тридцать штук. Без замечаний. Можете отгружать на склад готовой продукции.

Зинаида Петровна, стоявшая всё это время в дверях, едва заметно, с шумом выдохнула воздух — это был единственный жест, выдавший колоссальное внутреннее напряжение железной женщины.

— Свободен, сборщик, — бросил Савельев, забирая подписанные документы и застегивая папку. — Иди, обрадуй Директора. У него там, на четвертом этаже, кажется, уже весь валидол заканчивается.

Я медленно вытер уставшие, в мозолях руки куском ветоши, глядя на тридцать блестящих никелем корпусов.

Мертвая, месячная просрочка по оборонному контракту была закрыта ровно за один рабочий день. Завод выдохнул. И я вместе с ним. Но я знал, что моя настоящая работа в кресле руководителя здесь только начинается.

Утренняя смена в четвертом сборочном цеху начиналась.

В прохладном воздухе цеха отчетливо, до рези в носу, тянуло чистым ректификованным спиртом и строгой, почти медицинской стерильностью. На участках точной сборки кислородной аппаратуры любой рабочий день всегда начинался с тотального обезжиривания инструмента и поверхностей.

Я сидел за своим сборочным столом. Широкая рабочая поверхность была хирургически чистой. Партия из тридцати редукторов, вытянувшая из нас с Марком Борисовичем все жилы в ту сумасшедшую ночь, еще вчера вечером была отправлена на СГП — склад готовой продукции — для финальной упаковки. Мой участок был сдан, зачищен и полностью готов к новому производственному циклу.

Я методично приводил рабочее место в эталонный, гостовский порядок. Взял динамометрический ключ, сбросил усилие на пружине в абсолютный ноль, чтобы за время простоя не просаживалась заводская тарировка, и аккуратно положил тяжелый инструмент в формованный ложемент.

Краем глаза я уловил тяжелое, шаркающее по бетонному полу движение в центральном проходе. К моему столу неспешно, заложив руки за спину, подходил Марк Борисович.

Главный метролог завода выглядел так, словно его дважды пропустили через центрифугу, но внутренне он был абсолютно, непоколебимо спокоен. На нем была свежая, жестко накрахмаленная белая рубашка, скрывающая последствия нервотрепки последних дней, но глубокие, темные мешки под выцветшими глазами и землистый цвет лица выдавали крайнюю степень накопившегося истощения.

Он остановился у моего сборочного стола, тяжело опираясь сухой ладонью о край зеленого пластика.

— Савельев уехал, — негромко, без лишних предисловий произнес старик. Его голос звучал сухо, как пересыпанный песком подшипник.

— Забрал свои экземпляры актов опытной приемки, педантично расписался в прошнурованных журналах Испытательной лаборатории и молча, ни с кем не прощаясь, сел в машину, — продолжил Марк Борисович, глядя куда-то поверх моей головы, на ровные ряды работающих сборщиков. — В Управление поехал. Отчитываться о закрытии плана. Лишних вопросов больше не задавал, на седьмой склад с проверками не совался. Понял, что там сейчас лучше не копать, чтобы самому не испачкаться. ГОЗ по нашей номенклатуре официально закрыт, Лёша. Бухгалтерия уже проводки в базу вбивает. Банкротство отменяется.

В его словах не было ни грамма торжественности. На реальном производстве победа — это просто отсутствие катастрофы. Это просто закрытый в срок наряд и переведенные на счета предприятия целевые деньги. Сухая, будничная фиксация факта: механизм не сломался, мы едем дальше.

— Принято, Марк Борисович, — я коротко кивнул. — Значит, переходим на штатный режим работы. Что по материалам на следующую серийную партию? Снабженцы чешутся?

Старик открыл было рот, чтобы ответить, но внезапно осекся. Его кустистые, седые брови поползли вверх, а взгляд жестко сфокусировался на центральном проходе сборочного цеха.

— А вот и побочные эффекты нашего лечения подъехали, — мрачно усмехнулся Метролог, кивнув подбородком в сторону металлических входных ворот. — Явление Христа народу.

Я повернул голову.

Тяжелая, обитая листовым железом створка цеховых ворот медленно закрывалась, сдерживаемая тугим пневматическим доводчиком. Внутрь, неуверенно, почти крадучись переступая ногами в начищенных туфлях, заходил Вадик.

Выглядел технолог участка откровенно паршиво. Вся его лощеность испарилась без следа. Лицо приобрело нездоровый, серо-землистый оттенок, бескровные губы были плотно сжаты, а под бегающими, воспаленными глазами залегли глубокие темные круги. Он явно не спал эту ночь, вслушиваясь в каждый шорох на лестничной клетке и ожидая звонка в дверь.

На заводе ЧП федерального масштаба, Главный технолог Самохин — его прямой покровитель и соучастник махинаций с «левым» литьем — прямо сейчас сидит на допросе в Следственном комитете. А производство, даже в условиях кризиса, стоять без руководства не может. Дирекция или отдел кадров жестко, одним коротким звонком с угрозой немедленного увольнения выдернули Вадика с его фальшивого больничного. Кому-то нужно было физически находиться в цеху, нести материальную ответственность за техпроцессы и ставить свою легитимную подпись под сменными нарядами.