Он чуть наклонил голову, глядя на меня исподлобья.

— Но помощь, сам понимаешь, должна быть взаимной. Я помогу тебе, если… — Самохин сделал акцент на этом слове, — если ты вдруг вспомнишь одну важную деталь. Вспомнишь, что в день сборки той самой «пятисотки» ты пришел на смену с лютого, тяжелого похмелья. Руки тряслись, голова не соображала. Ты нарушил последовательность сборки. И когда затягивал клапан, ты не рассчитал усилие. Перетянул резьбу динамометрическим ключом, нарушил геометрию. Возникло микронапряжение металла, которое микроскоп прокурора просто не способен разглядеть. А когда дали сто пятьдесят атмосфер — стенка предсказуемо лопнула из-за твоей ошибки.

Самохин развел руками, рисуя в воздухе эту фантастическую картину.

— Обычная, банальная человеческая халатность. Преступная небрежность рабочего. Бывает. Экспертизу ЦЗЛ по качеству сплава мы, опираясь на твои признательные показания, оспорим как несостоятельную. И всё встанет на свои места.

Он замолчал, ожидая моей реакции.

В кабинете, где на выцветших обоях сияло светлое пятно от сорванного советского плаката «Браку — нет!», мне только что предложили совершить уголовное преступление. Главный технолог предлагал мне взять на себя вину за диверсию, чтобы спасти его шкуру от тюрьмы.

Самохин не стал дожидаться моего ответа. Он прекрасно умел читать паузы и считал, что клиент созрел. Главный технолог расстегнул пиджак, плавно сунул руку во внутренний карман и извлек на свет плотный бумажный конверт.

Конверт негромко, но весомо шлепнулся на столешницу прямо передо мной.

— Здесь сто тысяч рублей, Кузнецов, — будничным тоном произнес Борис Аркадьевич, словно речь шла о покупке пачки сигарет. — Ровно в два раза больше того, что ты должен этим упырям. Половиной закроешь свой вопрос, чтобы ноги остались целы. Вторая половина — тебе за моральный ущерб и беспокойство. Если следователь и впаяет тебе штраф за халатность, оплатишь из этих же денег. Еще и в плюсе останешься. На сборке ты такие деньги за полгода не заработаешь.

Он пододвинул конверт по полированной поверхности стола ближе ко мне.

— Твоя задача — пойти сегодня к следователю военной прокуратуры и написать чистосердечное признание. Подтвердить, что ты был с похмелья, нарушил техпроцесс и перетянул резьбу. Всё. Дальше заработают мои юристы.

Я опустил взгляд на пухлый белый прямоугольник.

Мозг привыкший оперировать цифрами и вероятностями, просчитывал ситуацию со скоростью суперкомпьютера. Я прекрасно понимал, что мне только что предложили. Дача заведомо ложных показаний в ходе уголовного дела. Это не административный штраф и не выговор с занесением в личное дело. За это можно реально поехать валить лес или получить судимость, которая навсегда закроет мне двери на любое приличное производство. Риск был сумасшедшим.

Но на другой чаше весов лежала совершенно четкая, осязаемая угроза. Завтра вечером, как только я выйду за проходную, меня встретят люди без всяких юридических тонкостей. И они просто переломают мне ноги арматурой за долг старого Лёхи.

Из двух зол нужно было выбирать то, которое решало вопрос физического выживания здесь и сейчас. Тем более, что в плане Самохина была одна гигантская, фатальная дыра, которую он в своей панике и спеси просто не замечал. Следователь прокуратуры — въедливый профессионал, у которого на руках есть официальное заключение Центральной заводской лаборатории о структурном браке металла. Мои сказки про «перетянутую резьбу» разобьются о законы физики и спектральный анализ на первом же допросе. Против железа не попрешь.

А вот сто тысяч рублей были абсолютно реальными.

Я медленно, не отрывая взгляда от глаз Самохина, протянул руку. Пальцы сомкнулись на бумаге. Конверт оказался приятной тяжести. Одно неуловимое движение — и он исчез во внутреннем кармане под моим белым халатом.

— Я вас понял, Борис Аркадьевич, — спокойно и сухо произнес я, поднимаясь со стула. — После смены зайду в прокуратуру.

Самохин откинулся на спинку скрипнувшего кресла. Лицо его расплылось в широкой, самодовольной и презрительной улыбке. Напряжение покинуло его тело. Он был абсолютно уверен, что только что спас свою империю, дешево купив тупого, запуганного работягу со всеми его потрохами.

— Иди работай, Алексей, — барственно махнул он рукой, возвращая себе привычный тон хозяина жизни. — И помни: завод своих в беде не бросает.

Я развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В цеху по-прежнему монотонно гудела вентиляция, гоняя прохладный воздух. Мужики хмуро слонялись без дела возле пустых сборочных столов. У меня в кармане лежал билет в свободную от коллекторов жизнь, но цена за этот билет была непомерно высока. Теперь я шел по самому краю пропасти, где один неверный шаг означал тюрьму.

Уважаемые мои читатели. Понравилась книжка. пожалуйста, поставьте лайк. Это помогает книге продвигаться на портале.

Ровно в 15:30 лязгнул механизм турникета, и я вышел за стеклянные двери проходной «Металлурга».

Июльское солнце тут же ударило по глазам. Раскаленный за день асфальт заводской площади тяжело дышал жаром, плавясь под подошвами ботинок, но я этого почти не замечал. Мой внутренний фокус был смещен на плотный бумажный конверт, который сейчас надежно лежал во внутреннем кармане наплечной сумки, прижимаясь к ребрам.

Сто тысяч рублей. Грязные, пахнущие типографской краской и чужим страхом деньги Самохина. Аванс за мою потенциальную уголовную статью. Для прежнего хозяина этого тела такая сумма стала бы поводом уйти в глухой, недельный запой или словить паническую атаку. Для меня это был просто инструмент. Точно такой же, как динамометрический ключ, штангенциркуль или микрометр. А любым инструментом нужно пользоваться вовремя, жестко и строго по назначению.

По логике Главного технолога, я должен был прямо сейчас бежать в военную прокуратуру, размазывать сопли по столу и писать явку с повинной. Но мой собственный алгоритм диктовал иную последовательность операций. Сначала — устранение критической уязвимости системы. Переходить в наступление и садиться играть с государственным аппаратом нельзя, пока у тебя на шее висит петля, за которую в любой момент могут дернуть отморозки с куском арматуры.

Физическое выживание и целостность несущих конструкций — приоритет номер один.

Я отошел в глухую тень раскидистого тополя у автобусной остановки. Достал из кармана джинсов заляпанный смартфон, разблокировал экран. В списке вызовов быстро нашел тот самый номер без имени.

Гудки шли долго, вязко. Наконец на том конце щелкнуло, и сквозь фоновый шум оживленной трассы пробился знакомый хриплый баритон:

— Да.

— Это Кузнецов, — ровно, отсекая любые интонации, произнес я. — С завода.

— О-о-о, работяга! — в голосе коллектора мгновенно включилась издевательская, хозяйская ухмылка. Он почуял жертву. — Че, звонишь поплакаться, что десятку не наскреб? Я же сказал, таймер до вечера тикает. Но раз сам набрал, мы можем график сдвинуть. Прямо сейчас к твоей проходной подъехать. С монтировками. Коленные чашечки разминай.

— К проходной не надо. Менты смену пасут, — сухо отрезал я, ломая его сценарий. — Деньги на руках. Вся сумма.

На том конце провода повисла секундная, акустическая пауза. Такие клиенты, как прежний Лёха, обычно тянули резину до последнего, перезанимали у соседей, прятались по подвалам и отдавали долг жалкими кусками, бесконечно кормя контору конскими процентами.

— Пятьдесят кусков? Разом? — недоверчиво, с легким напряжением уточнил хриплый. — Ты че, почту бомбанул, Кузнецов? Или почку продал?

— Источник финансирования на баланс не влияет, — я отстранил телефон от уха и посмотрел часы. — Нал карман жжет. Хочу закрыть договор прямо сейчас и стереть ваш номер.

Собеседник хмыкнул. Жадность — самый предсказуемый человеческий рефлекс. Срубить полтинник живыми деньгами для их шарашкиной конторы было отличным закрытием дня.