Мы вышли из прохладной лаборатории в широкий, выстланный ковровыми дорожками коридор первого этажа «Белого дома». Всё высшее руководство завода сидело прямо над нами, в роскошных кабинетах четвертого этажа.

Пока мы поднимались по широкой парадной лестнице, я прокручивал в голове предстоящий разговор. Два человека в белых халатах, вооруженные знанием советского ГОСТа и чистой логикой, шли ломать чугунную бюрократическую машину. Если мы сейчас ошибемся в формулировках или Генеральный окажется трусом, который побоится взять на себя ответственность за легализацию «призрачного» задела — завод рухнет. И мы вместе с ним.

С каждым лестничным пролетом атмосфера вокруг неуловимо менялась. Привычный заводской запах индустриального масла, смазочно-охлаждающей жидкости и горячей стружки, въевшийся даже в стены первого этажа, постепенно выветривался. На смену ему приходил терпкий аромат дорогого парфюма, полированного дуба и натуральной кожи. Это был совершенно другой мир. Мир начальственных кабинетов и тихих бумажных войн, где судьбы цехов и тысяч людей решались одним росчерком пера.

На четвертом этаже царила глухая, наэлектризованная тишина. Толстые ворсистые ковры полностью скрадывали наши торопливые шаги.

В просторной приемной Генерального директора было душно, несмотря на работающую на полную мощность сплит-систему. Молоденькая секретарша Светочка с перепуганными, покрасневшими от слез глазами сидела за своим столом, нервно комкая в руках какой-то официальный бланк. Увидев, как мы с Метрологом целенаправленно, словно два ледокола, прем прямо к массивным дубовым дверям кабинета шефа, она вскочила как ужаленная.

— Марк Борисович! Мальчики, туда нельзя! — пискнула она, в панике бросаясь наперерез и преграждая нам путь. — У Генерального сейчас Савельев! Там жуткий скандал, они уже час орут друг на друга… Они акт о срыве гособоронзаказа подписывают! Умоляю, не ходите, он вас уволит к чертовой матери!

— Вот и отлично, Светочка. Значит, мы как раз вовремя, мы тоже должны присутствовать в таком разговоре, — жестко, с лязгающим металлом в голосе бросил старый инженер.

Он мягко, но непреклонно отодвинул опешившую девушку в сторону.

Я сунул руку в карман халата и крепко сжал тяжелую, идеальную латунную болванку — наш главный козырь против военпреда Савельева. Мой внутренний пульс ускорился, отбивая четкий ритм предстоящей битвы.

Марк Борисович решительно нажал на толстую бронзовую ручку и рывком распахнул тяжелую створку в кабинет Генерального директора.

Шаг за красную черту был сделан.

Тяжелая, обитая натуральной кожей и темным деревом створка поддалась с мягким, породистым щелчком врезного замка. Мы с Марком Борисовичем ввалились в святая святых завода без стука, наплевав на субординацию, испуганно пискнувшую за спиной секретаршу и все писаные правила номенклатурного этикета.

Просторный кабинет встретил нас ледяной прохладой от скрытых за панелями мощных сплит-систем.

За длинным Т-образным столом для совещаний сидел Генеральный директор «Металлурга» Виктор Степанович. Обычно властный, жесткий и уверенный в себе хозяин огромного предприятия сейчас выглядел постаревшим лет на десять. С серым, землистым лицом, грубо распущенным узлом галстука и расстегнутым воротом дорогой сорочки, он напоминал капитана тонущего сухогруза, который уже отдал приказ спустить шлюпки и остался в рубке один.

А прямо над ним нависал подполковник Савельев.

Военный представитель Министерства обороны был багровым от ярости. Вены на его шее вздулись. В правой руке подполковника тускло поблескивала массивная перьевая ручка. Острие золотого пера зависло буквально в миллиметре от стопки плотных, скрепленных листов с жирной красной полосой по диагонали титульника.

«Акт о срыве сроков исполнения Государственного оборонного заказа».

Для любого оборонного предприятия эта бумага — смертный приговор. Немедленная блокировка счетов, штрафы с девятью нулями, отзыв лицензий и камеры СИЗО.

— … и отвечать за этот саботаж вы будете лично, Виктор Степанович! Своим имуществом и свободой! — чеканил Савельев, сверля сникшего Директора тяжелым, немигающим взглядом кадрового офицера. — Вы развели здесь воровскую малину. Самохин уже допрыгался, сейчас парится в изоляторе Следственного комитета, теперь ваша очередь. Я подписываю акт и немедленно отправляю его спецсвязью напрямую в Москву. Завтра утром здесь будет работать комиссия из прокуратуры, и вас выведут из этого кресла в наручниках!

Генеральный прерывисто, с каким-то свистящим хрипом выдохнул и прикрыл воспаленные глаза. Он даже не пытался возражать или торговаться. Тяжелая бюрократическая машина государства уже переехала его.

— Игорь Николаевич… — глухо, надломленным голосом пробормотал Директор. — Это миллиард неустойки. Пять тысяч человек на улицу… Дайте мне неделю. Я найду поставщика на Урале…

— Неделю⁈ У вас просрочка тридцать дней! — отрезал Савельев. Он победно вздернул подбородок, перевел холодный взгляд на бумагу и решительно опустил перо.

— Рано хороните завод, товарищ подполковник! — грохнул на весь кабинет густой, раскатистый бас Марка Борисовича.

Военпред вздрогнул от неожиданности, словно его ударили хлыстом по спине, и резко обернулся. Перо чиркнуло по бумаге, оставив рваную чернильную кляксу в миллиметре от графы с подписью. Его тяжелый, взбешенный взгляд уперся в нас.

Контраст был сумасшедшим. Идеальный, вылизанный начальственный кабинет, сломленный Директор в костюме стоимостью в три моих зарплаты, военпред в безупречно выглаженном мундире — и мы. Главный метролог в помятой, насквозь пропотевшей и перепачканной многолетней складской пылью рубашке. И я, слесарь-сборщик в белом рабочем халате, покрытом пятнами, карманы которого тяжело оттягивали куски латуни.

— Вы вообще в своем уме⁈ — рявкнул Савельев, выпрямляясь и краснея еще сильнее. — Иванов, кто позволил врываться⁈ У нас совещание особой важности! Пошли вон отсюда оба! Ждите за дверью следователя!

Он снова брезгливо дернулся к документу, чтобы закончить начатое.

Марк Борисович не сказал ни слова. Старый, грузный инженер в два широких, тяжелых шага преодолел расстояние до переговорного стола. Он двигался как танк, не обращая внимания на звания и погоны.

— Лёша, — коротко, сухо, по-военному скомандовал он, не сводя колючего взгляда из-под кустистых бровей с лица военпреда. — На стол. Выкладывай.

Я шагнул следом. Сунул покрытую свежими ссадинами руку в глубокий карман халата. Выхватил отпиленную ножовкой половину четырехсотого корпуса. Размахнулся и с силой припечатал её прямо поверх злополучного Акта о срыве ГОЗа.

Увесистый кусок чистой, монолитной латуни ударился о полированный дуб с веским, оглушительно-глухим стуком. Удар был такой силы, что едва не отдавил Савельеву пальцы. Бумага государственного акта под тяжестью металла смялась. Следом, словно белый флаг безоговорочного победителя, я бросил на стол узкую, скрученную в спираль ленту кассовой термобумаги из лаборатории ЦЗЛ.

— Ручку уберите в карман, Игорь Николаевич, — жестким, лязгающим тоном произнес Марк Борисович, опираясь грязными кулаками о стол. — Отбой пожарной тревоги. Можете прятать свои расстрельные акты. Мы нашли советский резервный задел. Идеальный металл. Сборка первой партии будет запущена сегодня же.

В кабинете повисла тишина. Было слышно лишь, как монотонно, с тихим шелестом гонит ледяной воздух кондиционер под потолком, да хрипло, со свистом дышит ошарашенный выходкой Метролога Генеральный директор. Виктор Степанович медленно открыл глаза и уставился на кусок блестящего желтого металла, лежащий прямо на его приговоре.

Савельев медленно, словно не веря своим глазам и нашему хамству, опустил перьевую ручку на стол. Военпред был взбешен наглым вторжением. Для него это было грубейшим нарушением всех протоколов. Но въевшийся глубоко под корку профессионализм инженера-контролера, который всю жизнь работал с железом, взял свое. Офицерские амбиции на секунду отступили перед реальным производственным фактом.