— Еще десять минут, — произнес он, не оборачиваясь.

Эти десять минут в цеху прошли в абсолютной тишине. Вадик вытирал пот со лба, Андрей напряженно кусал губу. Прошло тридцать минут, как в печке находились приборы. Предстоял выход на стенд, который станет для Самохина концом света.

В десять тридцать редукторы, еще пышущие жаром печи, были выставлены на верстаки. Предстояло финальное испытание — проверка параметров и герметичности под рабочим давлением. Вадик, заметно расслабившийся после того, как печь затихла, снова обрел свой вальяжный вид. Он не слышал щелчков, а визуально никель всё еще скрывал внутренние повреждения.

— Приступайте, — Савельев кивнул Зинаиде Петровне.

«Женщина-ГОСТ» действовала по отработанной схеме. Она взяла первый редуктор из кассеты — тот самый, который я затягивал с особым «вниманием» — и прикрутила его к стойке стенда. Я стоял в паре метров, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании неизбежного.

Петровна открыла вентиль подачи кислорода. Сто пятьдесят атмосфер с сухим рокотом ворвались в израненный металл. Поплавок ротаметра дернулся, стрелки манометров начали свой бег… и в этот момент цех содрогнулся от оглушительного хлопка.

Взрыв.

Корпус редуктора, не выдержав комбинации внутреннего давления и термических напряжений, разлетелся именно там, где «инженерное зрение» зафиксировало самую крупную каверну. Острый, как бритва, осколок никелированной латуни со свистом рассек воздух, чиркнул Савельева по щеке, оставив кровавую полосу, и со звоном вонзился в бетонную стену позади него.

— Вентиль! Перекрывай! — рявкнул я, видя, как Петровна на секунду замерла от шока.

Зинаида Петровна мгновенно пришла в себя и рванула маховик, отсекая подачу газа. Рев кислорода сменился свистящим затиханием, а в цеху повисла такая тишина, что было слышно, как кровь капает с подбородка подполковника на его безупречный воротник.

Вадик стоял с открытым ртом, его глаза стали размером с пятирублевые монеты. Андрей-мастер побледнел до синевы, вцепившись в край верстака.

Савельев не вскрикнул и не бросился за аптечкой. Он медленно достал белоснежный платок, прижал его к ране и несколько секунд смотрел на взорванный ошметок металла, оставшийся на стенде. Его спокойствие было страшнее любого крика.

— Ваш редуктор только что меня чуть не убил, — произнес он тихим, спокойным голосом, глядя прямо на Вадика. — Пару сантиметров выше — и я бы остался без глаза. А может, и умер бы.

Вадик попытался что-то выдавить, но издал лишь невнятный хрип. Савельев не стал его слушать.

— Собирай комиссию, — так же спокойно продолжил военпред. — Сегодня в 13:00 чтобы были все твои начальники.

Подполковник не собирался оставлять улики без присмотра. Не обращая внимания на суету вокруг, он жестом потребовал у подоспевшего диспетчера плотный полиэтиленовый пакет. Савельев лично снял искореженные остатки редуктора со стойки, опустил их в мешок и бросил туда же паспорт изделия с подписью Вадика и вычеркнутой вибрацией. Горловина пакета была туго затянута суровой ниткой. Савельев достал из кармана свой личный пломбиратор и с силой сжал свинцовую пломбу, намертво запечатывая доступ к браку.

— До комиссии пакет не вскрывать. Он будет храниться у начальника ОТК, — отрезал Савельев, передавая вещдок подоспевшим бойцам военизированной охраны

Он развернулся и пошел к выходу, на ходу доставая мобильный телефон. Я знал, кому он звонит. Через пару минут о ЧП узнает главный военный представитель, а следом — следователь военной прокуратуры. Конец света для Самохина начался.

Как только за Савельевым закрылась дверь, гнетущая тишина четвертого цеха взорвалась. Участок загудел, как растревоженный улей. Бойцы военизированной охраны уже заняли позиции у верстака, бдительно охраняя полиэтиленовый пакет со свинцовой пломбой. Внутри него покоился разорванный редуктор и паспорт — теперь это была главная улика уголовного дела.

Вадик мешком осел на табурет. Его лоснящееся лицо приобрело землисто-серый оттенок. Он неотрывно смотрел на пятна крови подполковника на полу, понимая, что пломба военпреда — это капкан, из которого ему уже не вырваться.

Спустя десять минут двери цеха с грохотом распахнулись. На участок быстрым шагом влетел начальник ОТК, а следом за ним, едва не сбив с ног зазевавшегося механика, ворвался Самохин. Главный технолог выглядел так, будто его пропустили через центрифугу: лицо пошло красными пятнами, глаза бешено вращались, галстук сбился набок. Замыкал процессию Петрович. В отличие от остальных, начальник цеха выглядел абсолютно невозмутимым, словно пришел на обычную планерку.

— Что здесь, мать вашу, произошло⁈ — рявкнул Самохин, подлетая к стенду. Его взгляд метнулся от охраны к кровавым каплям.

Вадик попытался встать, но ноги его не держали.

— Разорвало… Борис Аркадьевич… под давлением пятнадцать… — заикаясь, пролепетал технолог. — Осколок Савельева зацепил. Он опломбировал всё. Сказал, комиссия в час дня. Будет главный военный и прокуратура…

Услышав слово «прокуратура», Самохин побледнел. Спесь слетела с него мгновенно, обнажив животный страх. Он понял, что запахло реальным сроком. Его взгляд, лихорадочно ищущий спасения и крайнего, заметался по участку и мертвой хваткой вцепился в меня.

— Кузнецов! — взревел он, брызгая слюной. Самохин в два шага преодолел расстояние между нами и угрожающе навис надо мной. — Твоя работа⁈ Ты, сволочь, специально под мембрану что-то подложил⁈ Это саботаж! Диверсия! Я тебя лично под трибунал отдам!

Я не отступил ни на миллиметр, выдержав его безумный взгляд со спокойствием.

— Сборка произведена строго по предоставленному техпроцессу, Борис Аркадьевич. Очистка, продувка, момент затяжки — всё по техпроцессу.

Самохин задохнулся от ярости. Он набрал в грудь воздуха, чтобы заорать снова, но тут между нами выросла массивная фигура Петровича. Начальник цеха заслонил меня своей широкой спиной. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он играл свою роль просто безупречно.

— Остынь, Борис Аркадьевич, — глухо, но настолько веско произнес Петрович, что Самохин осекся. — Кузнецов собирал ровно по тем бумагам, которые твой Вадик принес и подписал. Более того, в паспортах вычеркнута вибрация. И прокуратура первым делом спросит: на каком основании Главный технолог разрешил сократить цикл испытаний на кислородном оборудовании?

Самохин открыл рот, как выброшенная на берег рыба. Крыть было нечем. Его собственная жадность и спешка, помноженные на подпись Вадика, захлопнули ловушку. Он перевел затравленный взгляд на опечатанный пакет у вохровцев. Там, под свинцовой пломбой, лежал дефектный металл, который на комиссии разберут на атомы.

— Разбираться будем в час дня. При директоре и следователе, — добил его Петрович, отворачиваясь. Затем он посмотрел на меня. — Кузнецов, участок до выяснения опечатывается. Иди на обед.

Я молча кивнул, стянул рабочий халат и бросил его на спинку стула. Самохин сверлил меня полным ненависти взглядом, но подойти больше не рискнул.

Я вышел из цеха на залитый солнцем заводской двор. План сработал как часы. Хаос посеян, враг загнан в угол. Оставалось навестить Марка Борисовича.

«Металлург» уже гудел, как растревоженный муравейник, передавая из уст в уста обрастающую чудовищными подробностями новость о взрыве на участке и раненом подполковнике.

Миновав вахту «Белого дома», я взлетел по лестнице на третий этаж и без стука толкнул тяжелую дверь с табличкой «Главный метролог».

Марк Борисович сидел за своим массивным столом, сцепив пальцы в замок. Первое, что бросилось в глаза — искореженная, варварски выломанная дверца личного сейфа в углу кабинета. Металл был выгнут наружу ломом или мощной монтировкой. СБ Самохина всё-таки приходила.

— Марк Борисович, — с порога выдохнул я, плотно закрывая за собой дверь. — Там на стенде полный финиш. Кровь военпреда на полу, осколок корпуса в стене, а на проходной уже следователь из военной прокуратуры пропуск оформляет.