Я же спокойно взял со стеллажа руководство по эксплуатации на старую серию редукторов и начал методично его листать. Ждать оставалось недолго.

И действительно, минут через десять ко мне подошел Вадик. От его былой самоуверенности «молодого специалиста» не осталось и следа. Он выглядел так, словно всю ночь разгружал вагоны, а потом еще и спал на рельсах. Воротник белого халата был помят, руки нервно теребили шариковую ручку.

Он остановился у моего стола, старательно избегая смотреть мне в глаза. Уставился куда-то на уровень моей груди и тихо, сквозь зубы, процедил:

— Кузнецов. Зайди ко мне в кабинет. Борис Аркадьевич ждет.

Я молча закрыл руководство, положил его на край стола и не спеша направился к кабинету.

Стоило мне переступить порог, как в глаза сразу бросились изменения. Всего неделю с небольшим назад это было мое рабочее место. Мой кабинет. Но Вадик, получив должность, первым делом решил стереть любую память о прежнем хозяине. Это была мелкая, трусливая суета неуверенного в себе человека.

Мой старый, удобный стол был сдвинут в другой угол. Стопка затрепанных, но бесценных советских справочников по металловедению исчезла — видимо, отправилась прямиком на помойку за ненадобностью. Но больше всего меня позабавила стена.

Раньше там висел старый, еще с восьмидесятых годов, выцветший советский плакат: суровый рабочий, перечеркивающий бракованную деталь, и красная надпись рубленым шрифтом: «БРАКУ — НЕТ!». Вадик сорвал его. Теперь на выцветших обоях зияло светлое прямоугольное пятно — идеальный символ того, что происходило с заводом под руководством этих людей. Плакат, призывающий к совести, им действительно только мешал.

Самохин по-хозяйски расположился за столом Вадика. Он откинулся на спинку скрипнувшего стула и сцепил пальцы в замок на животе.

— Вадим Игоревич, — мягко, но тоном, не терпящим возражений, произнес Борис Аркадьевич, не глядя на своего протеже. — Пройдись-ка по цеху. Проверь журналы инструктажей по технике безопасности. И вообще, подыши воздухом. Нам с Алексеем нужно побеседовать. С глазу на глаз.

Вадик судорожно кивнул, словно китайский болванчик, и пулей вылетел в коридор.

Тяжелая дверь с легким шипением закрылась, отсекая нас от гула вентиляции и посторонних ушей. Мы остались один на один. Хозяин положения, чудом избежавший камеры, и простой сборщик, который его туда чуть не отправил.

Самохин дождался, пока щелкнет замок закрывшейся двери, и тяжелый взгляд его серых, чуть навыкате глаз сфокусировался на мне. Вся та надменная театральность, с которой он только что распекал молодого сборщика в цеху, испарилась без следа. Сейчас передо мной сидел умный, расчетливый и предельно опасный аппаратчик.

Борис Аркадьевич плавно, по-хозяйски указал ухоженной рукой на стул для посетителей.

— Присаживайся, Алексей. В ногах правды нет.

Я молча пододвинул стул и сел напротив, сохраняя абсолютно спокойное выражение лица. Положил руки на колени. Я не собирался начинать этот разговор первым. Пусть плетет свою паутину.

Самохин вздохнул, достал из кармана белоснежный носовой платок и промокнул лоб. Июльская жара сюда не пробивалась, но технолог явно потел от внутреннего напряжения.

— Знаешь, Лёш… — голос его зазвучал неожиданно мягко, почти по-отечески участливо. Никакого металла, никаких командирских ноток. — Я ведь мужиков из цеха всегда уважал. Тяжелая у вас работа. Адская. Целый день на ногах, над этими железками, в постоянном напряжении. Кислород, высокое давление — всё это ошибок не прощает.

Он сделал театральную паузу, внимательно изучая мою реакцию. Я даже не моргнул, продолжая смотреть ему прямо в переносицу. Мой внутренний «старый инженер» лишь усмехнулся: как же дешево ты заходишь, Борис Аркадьевич.

— Мы же все взрослые люди, — продолжил Самохин, чуть подавшись вперед и понизив голос до доверительного шепота. — И все прекрасно понимаем: производство — это живой организм. Техпроцессы, ГОСТы, бумаги — это одно. А реальная жизнь — совсем другое. Человек ведь не робот, правда? Человеку свойственно уставать.

Главный технолог снова замолчал, словно приглашая меня согласиться. Я вежливо кивнул, не произнося ни слова.

— Вот я и хочу спросить тебя, Алексей. Честно. По-мужски. Только между нами, — Самохин приложил руку к груди. — Как вообще шла сборка в ту смену? Может, не выспался? Может, давление скакало, или голова болела? Рука чуть дрогнула, динамометрический ключ передержал, зазор не тот выставил… Человеческий фактор, Лёш. С кем не бывает? Все мы под богом ходим, все ошибаемся.

Вот оно. Он прощупывал почву. Искал слабину, за которую можно зацепиться, чтобы слепить из меня удобного козла отпущения, развалить выводы комиссии и спасти свою шкуру.

Если бы на моем месте сидел прежний, вечно забитый Лёха, он бы уже начал оправдываться, кричать, что собирал всё по инструкции, бил бы себя кулаком в грудь. Но я сидел неподвижно. В моей прошлой жизни я съедал таких «участливцев» на завтрак.

— Сборка шла в штатном режиме, Борис Аркадьевич, — ровно, без малейших эмоций ответил я. — Строго по чертежам и технологической карте. Вы же сами вчера вместе со следователем смотрели в микроскоп. Внутренние узлы без повреждений. Толкатели прямые. Клапан чистый.

Самохин поморщился, словно от зубной боли. Моя железобетонная непробиваемость явно ломала его сценарий «задушевной беседы».

— Микроскоп… Комиссия… — он раздраженно отмахнулся. — Железо есть железо. Сегодня оно идеальное, а завтра микротрещина из-за перетяга резьбы, которую ни один окуляр не возьмет. Я тебе о людях говорю, Алексей. О том, что иногда полезно признать свою слабость. Особенно, когда жизнь… прижимает.

Его взгляд внезапно стал жестким и колючим. Разминка закончилась. Паук понял, что муха не собирается сама лететь в паутину, и решил достать свой главный козырь.

Главный технолог замолчал, внимательно глядя мне в глаза. Его пальцы, сцепленные в замок на животе, медленно расцепились. Борис Аркадьевич подался вперед, опираясь локтями на стол Вадика. Пространство между нами словно сжалось.

Маска доброго, понимающего начальника слетела окончательно. В глазах Самохина появился расчетливый блеск карточного шулера, который собирается выложить на сукно козырного туза.

— Думаешь, я не знаю, чем ты дышишь за проходной, Кузнецов? — голос Самохина стал тихим, лишенным всяких эмоций. Это был голос человека, привыкшего решать проблемы любыми путями. — Завод — это большая деревня. А служба безопасности у нас работает исправно. Особенно когда на проходную начинают названивать всякие… сомнительные личности.

Он сделал многозначительную паузу. Мое лицо оставалось непроницаемым, но внутри я мгновенно подобрался. Значит, коллекторы уже начали обрывать телефоны в отделе кадров или охране.

— Непростые люди тебя ищут, Алексей, — Самохин сочувственно покачал головой. — Отмороженные. Микрозаймы, долги, коллекторы… Это ведь болото. Затягивает так, что не выберешься. Сегодня они звонят, завтра встретят в темном переулке с арматурой, а послезавтра ты инвалид первой группы. И кому ты тогда будешь нужен со своей идеальной сборкой? Заводу? Государству? Да о тебе через месяц забудут.

Он откинулся на спинку стула, наслаждаясь моментом. Борис Аркадьевич был абсолютно уверен, что нащупал мой оголенный нерв. И, по правде говоря, он был недалек от истины. Если бы на моем месте сидел прежний, тридцатилетний Лёха, он бы уже побледнел и покрылся холодным потом.

— Сколько ты им там должен, чтобы закрыть вопрос целиком и спасти свои ноги? — прищурился Самохин. — Пятьдесят тысяч? Шестьдесят? Сумма для простого сборщика неподъемная. Особенно сейчас, когда оборонка встала, и в расчетном листке у тебя будет зиять дыра.

Я продолжал молчать. В этой партии мне нужно было заставить его озвучить предложение первым, чтобы условия диктовал он, а не я.

Самохин расценил мое молчание как страх и растерянность. Он удовлетворенно хмыкнул.

— Завод своих в беде не бросает, Лёша. Мы тут одна семья, — Главный технолог снова положил руки на стол, и его тон приобрел деловую жесткость. — Я могу помочь тебе. Решить эту твою проблему раз и навсегда. Достать из этой долговой ямы, чтобы ты снова спал спокойно.