— Мужики не слепые, они всё понимают. Уже сейчас в курилках разговоры идут. На «Химмаше» и соседнем приборостроительном зарплаты платят, заказы есть. Неделя, максимум две такого простоя — и костяк бригады просто снимется и уйдет. Напишут заявления по собственному. И я, как начальник цеха, даже в глаза им посмотреть не смогу, чтобы отговорить. Потому что они будут абсолютно правы. Им кормить семьи надо сегодня, а не через полгода.

Марк Борисович вздохнул и молча кивнул, соглашаясь с каждым словом Петровича. Старый Метролог понимал эту математику не хуже.

— А через полгода, — голос Петровича сорвался на злой, бессильный шепот, — когда этот чертов спецсплав всё-таки приедет по официальным каналам, кто мне эти «пятисотки» собирать будет? Я с улицы мальчишек после ПТУ наберу по объявлению? Да они мне первый же редуктор так соберут, что мы тут всем пролетом на воздух взлетим! Вспомни вчерашний разрыв. Кислород и сто пятьдесят атмосфер дилетантов не прощают. Мы потеряем компетенцию, Марк. А без квалифицированных людей наш завод — это просто холодный бетон и бесполезный металлолом.

Я стоял у порога и внимательно слушал. Внутри меня всё сжалось в тугой узел профессиональной солидарности. Мой мозг, сохранивший опыт прошлого, прекрасно знал эту безжалостную аксиому. Я видел немало таких гибнущих предприятий. Производства умирают не тогда, когда останавливается конвейер или пустеет расчетный счет. Они умирают в тот момент, когда за проходную навсегда уходит последний настоящий мастер.

Завод нужно было спасать. Его нужно было вытаскивать из трясины ради Сани, ради суровых ветеранов-сборщиков, которые сейчас хмуро слонялись по раздевалке, и ради вот этого уставшего, поседевшего Петровича.

Ради того, чтобы этот сложный, живой механизм продолжал дышать.

Отсиживаться в стороне больше было нельзя. Я сделал шаг от двери и подошел вплотную к столу.

— Значит, нужно искать готовые корпуса из старых запасов, — ровно и твердо произнес я, нарушая повисшую в кабинете гнетущую тишину.

Оба руководителя одновременно подняли на меня удивленные взгляды. В их глазах читалось искреннее непонимание: с чего вдруг простой сборщик четвертого разряда лезет в стратегические вопросы снабжения и производства, да еще и с таким безапелляционным тоном?

— Каких запасов, Кузнецов? — нахмурился Петрович, опираясь кулаками о столешницу. — Ты о чем вообще говоришь? Нет у нас на складе никаких отливок под «пятисотку». Самохин всё с колес в производство гнал, чтобы на хранении не заморачиваться.

— Я не про «пятисотку», Виктор Петрович, — спокойно ответил я. — Я про старую, четырехсотую серию.

Марк Борисович скептически прищурился, поправляя очки на переносице.

— Четырехсотую? Лёша, ее сняли с производства в самом начале девяностых. И при чем тут вообще она, если у нас по ГОЗу идет совершенно другой прибор?

— Не совершенно другой, Марк Борисович, — я подошел вплотную к столу. Мне нужно было выдать им эту идею так, чтобы она звучала как результат технической любознательности, а не как озарение экстрасенса. — Вчера, после того как стенд бахнул и цех встал, я пошел к нашим цеховым стеллажам с документацией. Хотел сам для себя разобраться в причине. Взял старые чертежи и ремонтные формуляры на 400-ю серию, они там годами пылятся. Стал сравнивать чертежи предшественника с нашей новой 500-й. Искал, где конструкторы могли заложить слабое место.

Старый Метролог подобрался. Упоминание чертежей и самостоятельный поиск причины брака — это был язык, который он понимал и уважал.

— И что ты там вычитал? — уже без скепсиса, с профессиональным интересом спросил он.

— Базовая латунная отливка у них абсолютно идентичная, — чеканя каждое слово, произнес я. — Один в один. Разница заключается только в одном единственном узле — наличии предохранительного клапана.

Я взял со стола Петровича карандаш и быстро набросал на чистом листе бумаги два схематичных круга с отводами. Мозг инженера работал безупречно, выдавая старые, как мир, производственные решения.

— Смотрите. У 400-й серии в основном корпусе было три отверстия под штуцера. А у нашей, 500-й — появилось четвертое, расположенное под девяносто градусов к основной оси, как раз под этот самый предохранительный клапан. Всё. Остальная геометрия: габариты, внутренние камеры, посадочные места под мембраны и толкатели — всё совпадает до сотых долей миллиметра.

Марк Борисович замер, не отрывая взгляда от моего схематичного рисунка. Я видел, как в его голове сейчас со скоростью суперкомпьютера крутятся шестеренки, накладывая мысленные проекции одного чертежа на другой. Он мгновенно просчитывал физику процесса.

— Твою мать… — потрясенно выдохнул старый Метролог. — А ведь Кузнецов прав, Витя. Прав на все сто процентов! Переход на 500-ю серию в девяностых делали в дикой спешке, литьевые формы на комбинате никто с нуля не переделывал. Они просто изменили карту сверловки на мехобработке!

Он резко вскинул голову и посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. В его глазах загорелся тот самый фанатичный блеск технаря, нашедшего изящное решение нерешаемой задачи.

— Если базовая отливка та же самая, — голос Марка Борисовича задрожал от возбуждения, — то нам не нужен Самохин с его спецсплавом! Нам не нужно ждать полгода в очереди на литье! Всё, что нам нужно — это найти готовые старые корпуса 400-й серии!

— И доработать их, — кивнул я, завершая логическую цепочку. — Просверлить на фрезерном станке еще одно отверстие, нарезать резьбу под четвертый штуцер, отполировать седло и кинуть в гальванику.

— Да это же копейки времени! — Петрович хлопнул огромной ладонью по столу, и его лицо мгновенно посветлело. — Механичка это за одну смену сделает! И металл там — настоящая, чистейшая советская латунь! Она двести атмосфер выдержит и не пикнет!

Но радость начальника цеха тут же натолкнулась на суровую реальность.

— Подождите радоваться, — осадил его Марк Борисович, хотя сам едва сдерживал улыбку. — Где мы сейчас найдем этот советский задел? В электронной базе их точно нет, я сам номенклатуру проверял в прошлом месяце.

— В базе их нет, потому что при инвентаризациях старые детали снимают с баланса, — резонно заметил я. — Но такие отличные латунные болванки никто бы в переплавку не сдал. Они где-то лежат на складе готовых деталей, просто под левыми номерами или в категории «неликвид». Нужно идти и искать руками.

Старый Метролог решительно поднялся из-за стола, одернул свой халат и посмотрел на меня с нескрываемым уважением.

— Значит, пойдем искать руками, — отрезал Марк Борисович. — Пошли, Кузнецов. Будем поднимать складских призраков.

Я молча кивнул, стянул с себя белоснежный халат и аккуратно повесил его на спинку стула. Марк Борисович последовал моему примеру, оставшись в легкой летней рубашке с коротким рукавом.

Мы вышли из прохладного оазиса четвертого цеха. Июльская жара мгновенно обрушилась на плечи тяжелым, душным прессом. Раскаленный асфальт заводской аллеи, казалось, плавил подошвы ботинок.

Старый Метролог, несмотря на возраст и пекло, задал такой темп, что мне приходилось идти почти широким шагом. В нем проснулся настоящий производственный азарт. Тот самый инстинкт старой школы, который заставляет технарей рыть землю носом ради решения нерешаемой задачи.

Склад готовых деталей представлял собой длинное, приземистое здание из серого кирпича на самом краю заводской территории. Внутри царил полумрак, пахло въевшейся в бетон пылью и старым картоном. Это было сердце заводской логистики, где годами оседало всё, что когда-либо производил «Металлург».

В застекленной будке у входа сидел начальник склада —, лысеющий мужик по имени Михалыч. Перед ним гудел старый, пожелтевший от времени монитор.

— Михалыч, выручай, — с порога бросил Марк Борисович, опираясь руками о стойку выдачи. — Нам нужны корпуса от четырехсотой серии. Срочно.

Начальник склада лениво оторвал взгляд от кроссворда, поправил на носу очки и посмотрел на Главного метролога как на сумасшедшего.