Я остановился. Положил деталь. Ощущение было такое, будто я спорю с самим собой из прошлого. Сорок лет назад я бы тоже так сказал, если бы не видел, к чему приводит эта «затяжка посильнее».

— Подойди сюда, Палыч, — я поманил его рукой. — Не верь словам, верь тактильному ощущению. Ты же мастер, у тебя в пальцах калибры вшиты.

Я взял его сухую руку и сначала прижал палец к литью из ящика — тому самому, «вадиковскому».

— Чувствуешь? Ступенька. Облой. Поверхность как чешуя у окуня. А теперь сюда.

Я переложил его палец на притертое зеркало.

— Это молекулярный контакт, Палыч. Слюда на него ляжет как влитая, без единого зазора. А на твое «придавит» она просто встанет на ребро и лопнет под давлением. Хочешь, чтобы у пилота в небе клапан рассыпался, потому что тебе было лень салфеткой махнуть?

Палыч руку отдёрнул, как от огня. Уставился так, будто я на его глазах в бракодела превратился. Его мир простых советских решений, где всё «придавливалось» кувалдой и матерью, только что треснул.

— Ты где этого набрался? — пробормотал он, потирая палец. — В «Старом лекаре» теперь лекции читают? Ты ж еще неделю назад двух слов связать не мог, мычал только…

— Жизнь заставила, Палыч. Надоело штрафы платить за брак, который не я придумал.

Я подвинул к нему стопку некондиционных оснований.

— План на нас двоих Петрович расписал. Если не сдадим — он нас обоих сожрет без соли. Будешь помогать или продолжишь теорию проверять?

Палыч молча достал из кармана халата флакон со спиртом, плеснул на чистую марлю и аккуратно протер поверхность своего рабочего места. Достал очки в роговой оправе, перевязанной синей изолентой.

— Показывай, как ты там восьмерки крутишь, — буркнул он. — Гидродинамик хренов…

Следующий час я работал на чистом автомате. Каждый звук притирки для меня был как открытая книга: высокий писк — задир, надо менять наждачку; глухое шуршание — чистая доводка.

Я чувствовал, как под моими пальцами исчезает позорный облой, как выравнивается плоскость, которую изуродовала дешевая китайская пресс-форма. Палыч работал вторым номером. У него было феноменальное, врожденное чутье материала, но не хватало теоретической школы. Я корректировал его на ходу:

— Чуть легче на выходе, Палыч, не заваливай край. Здесь допуск — полмикрона, если пережмешь — получим «линзу», и слюда начнет хлопать.

Мы превратились в единый механизм. Я видел, как другие сборщики начали коситься в нашу сторону. Напряжение на участке, которое было с самого утра, начало понемногу спадать, сменяясь гулом любопытства. Вадик пару раз проходил мимо, чеканя шаг своими начищенными туфлями, но подойти не решался — авторитет Палыча на участке был железобетонным, а мой новый взгляд обещал Вадику немедленную и очень подробную лекцию о его профнепригодности.

В восемь вечера цех изменил ритм. Люди начали откладывать инструмент, выключать локальное освещение. Перерыв на ужин на «Металлурге» был коротким, но обязательным.

В столовой стоял гул голосов, звон алюминиевых подносов и густой, въедливый запах тушеной капусты. Я шел в очереди на автомате, но тело Лёхи вдруг выдало предательскую реакцию. При виде чая в граненых стаканах желудок скрутило спазмом, а в голове мелькнула картинка: прозрачная жидкость, резкий запах, мгновенное тепло в горле…

«Стоять!» — приказал я себе. Пальцы с силой сжали поднос. — «Только не сегодня. Только не в эту смену».

Мы уселись за длинный стол рядом с мужиками из заготовительного. Федька, местный пустомеля, уже азартно размахивал ложкой:

— … я вам говорю, прямо там и хлопнулся! На четвертом этаже, у самых дверей Самохина. Врачи приехали, а там уже «ноль». Пульса нет, зрачки расширены. Конец Старшему цеховому!

Я замер с поднятой вилкой. В груди стало холодно, будто я снова ощутил тот ледяной спазм в заводоуправлении. Услышать о собственной смерти, ковыряя эту кашу… дичь какая-то.

— Какого Кузнецова? — угрюмо спросил Палыч. — Их на заводе десяток.

— Так Алексея Михайловича! Технолога старшего! — Федька понизил голос до шепота. — Говорят, он папку какую-то нес, важную. Суета там сейчас в админке — СБ всё оцепило, Лидочку-секретаршу откачивают. Мужик суровый был, но дело знал. Вчера еще Вадику вашему за литье хвост накручивал, а сегодня — всё, ресурс исчерпан. Сердце.

За столом наступила тишина. Даже Палыч перестал жевать.

— Лютый был старик, — протянул Горбатый, сидевший напротив. — Помню, как он мне за лишнюю сотку в допуске на валу чуть всю премию не срезал. Смотрит на деталь — и будто рентгеном просвечивает. Профи был, чего уж там. Таких сейчас не делают.

— Да уж, профи… — вставил кто-то из молодых. — Из-за его «профи» мы в прошлом месяце без надбавки сидели. Завернул всю партию корпусов, сказал — литье пористое. Слишком правильный был. Не от мира сего.

«Слишком правильный», — эти слова ударили мне в спину хлеще любого выговора. Они не понимали, что моя «правильность» — это единственный барьер, который отделял их от тюрьмы, а самолеты — от катастроф.

Папка… — пробежала мысль. — Если Самохин её подобрал — актов нет. И пойдёт это гнильё в небо. А там — до двадцати тысяч метров, и пилоту плевать на экономию.

— Слышь, Лёха, ты чего побледнел? — Палыч толкнул меня в бок. — Однофамилец, бывает. Не бери в голову. Тебе сейчас о живых думать надо, а не о покойниках.

Я заставил себя проглотить кусок хлеба, который встал комом в горле.

— Да так, Палыч… Просто представил, какой там сейчас бардак. Столько документов, графиков… Кто теперь это разгребать будет?

— Найдут кого, свято место пусто не бывает, — философски заметил Федька. — Завтра уже какого-нибудь племянника замдиректора на его место посадят, и полетят наши клапаны со свистом.

«Не полетят», — подумал я, поднимаясь из-за стола. — «Пока я здесь — я вам не дам гробить людей».

Вернувшись на участок, мы столкнулись с Вадиком. На этот раз он был не один. Рядом с ним, едва ли не чеканя шаг, шла Зинаида Петровна. Старший контролер ОТК. Её тут за глаза Женщиной-ГОСТ звали. Про неё байки травили: будто она на ощупь десятку от сотки отличает.

— Вот, Зинаида Петровна! — Вадик театрально указал на мой стол, где Палыч как раз полировал седло. — Полюбуйтесь на эту самодеятельность! Нарушение утвержденного регламента! Кузнецов использует несанкционированные абразивы, фактически меняет геометрию детали, прошедшей входной контроль! Это саботаж!

Зинаида Петровна подошла к столу. Поправила очки на цепочке и посмотрела на наждачную бумагу так, будто я здесь занимался черной магией в стерильной зоне.

— Кузнецов, — её голос был скрипучим, как несмазанная телега. — Что это за кустарщина? Вы понимаете, что ручная доводка не внесена в техкарту? Каким номером зерна работаете? Где сертификат соответствия на этот абразив?

Палыч рядом со мной замер, его руки заметно дрогнули. Спорить с ОТК для рядового сборщика было равносильно прыжку под танк.

Я спокойно положил деталь на стол и выпрямился. Тело Лёхи Кузнецова было ниже моего прежнего, но взгляд остался мой. Тот самый, каким я на планерках на Вадика смотрел.

— Зинаида Петровна, — начал я, стараясь, чтобы в голосе не прорезались интонации «того самого» Кузнецова. — В техкарте, которую подписал Вадим Игоревич, указано: «Обеспечить герметичность узла при давлении в один килограмм». Так?

— Так, — поджала губы Петровна.

— А теперь, Вадик, — я повернулся к технологу, — возьми любое основание из ящика. Прямо сейчас. Собери его строго по своей инструкции и поставь на стенд. При Зинаиде Петровне.

Вадик засуетился, начал лепетать про «статистическую погрешность», но под взором контролера сник. Он дрожащими руками схватил деталь, накинул слюду и воткнул узел в зажим реометра.

Шипение воздуха было слышно даже в дальнем конце участка. Жидкость в стеклянной трубке реометра подскочила вверх, мгновенно выходя за красную черту допуска.

— Брак, — констатировала Петровна.