Директор коротко, рублено кивнул, принимая мой план как руководство к действию, и его тяжелая рука легла на кнопочную панель селекторной связи.

— Светочка! — рявкнул он на весь кабинет так, что мембрана динамика хрипнула. Устройство на столе испуганно пискнуло в ответ голосом секретарши. — Главного инженера, начальника производства, начальника ПДО и начальника Испытательной лаборатории ко мне в кабинет. Срочно! Передай им дословно: у них ровно пять минут времени. Кто переступит порог моего кабинета на шестой минуте — уволен по статье за халатность и саботаж прямо здесь, в коридоре! Время пошло.

Он отпустил кнопку селектора и медленно поднялся из-за стола, превратившись в монолитную, грозную фигуру хозяина, который собирается выбивать план любой ценой.

Ждать пришлось недолго. Заводской телеграф работал безотказно. Ровно через три с половиной минуты массивные дубовые двери распахнулись настежь. В кабинет, на ходу нервно поправляя галстуки и застегивая пиджаки, ввалились четверо руководителей высшего звена. Они были бледными, напряженными и испуганными. Все на заводе уже знали, что у Генерального целый час сидел взбешенный военпред Савельев, и в воздухе отчетливо пахло массовыми посадками и вызовом ОМОНа.

Директор даже не предложил им присесть за стол. Он тяжело оперся обеими руками о дубовую столешницу и обвел подчиненных тяжелым, свинцовым, подавляющим волю взглядом.

— Завод с этой секунды переходит на военное положение, — без предисловий начал он, рубя фразы тупым топором. — Слушать мой личный приказ. Вопросы не задавать. Записывать на подкорку. Кто не справится — пойдет следом за Самохиным в камеру.

Он резко повернулся к грузному, лысеющему мужчине в очках — начальнику Планово-диспетчерского отдела.

— ПДО. Немедленно, прямо сейчас, открываешь в электронной базе новый внутренний заказ на испытания. Лично выписываешь лимитную накладную и выдаешь сборщику Кузнецову комплектацию на пять изделий пятисотой серии. С центрального склада, минуя все промежуточные бюрократические инстанции. Выполнять.

Начальник ПДО судорожно кивнул, лихорадочно делая пометки в кожаном блокноте дрожащей ручкой. Директор перевел тяжелый взгляд на Главного инженера.

— Кислородная станция и дежурные механики с этой минуты переводятся на круглосуточный режим работы. Мне плевать, кого вы прямо сейчас вызовете из дома с выходного, но ночью станция должна выдавать стабильные сто пятьдесят атмосфер давления на стенды лаборатории. Падение давления или остановка компрессоров хоть на минуту приравнивается к производственной диверсии. Головой отвечаешь.

Не давая им опомниться и осознать масштаб аврала, Генеральный ударил взглядом по начальнику производства:

— Механический цех и гальваника. Прямо сейчас, в эту секунду, метролог Марк Борисович принесет вам пять латунных болванок. Просверлить четвертое отверстие, нарезать резьбу, снять фаски, покрыть химическим никелем и отполировать седла клапанов в зеркало. Твои люди не уйдут домой, пока этот металл не ляжет Кузнецову на сборочный стол в четвертом цехе. Хоть до утра там стойте.

Директор сделал короткую паузу, словно набирая в широкую грудь воздуха перед главным, решающим ударом, и посмотрел на начальника Испытательной лаборатории. Иван Андреевич стоял ни жив ни мертв, бледный как мел.

— Испытательная лаборатория в полном составе остается в ночь. Как только Кузнецов сдает вам пять собранных редукторов, вы немедленно, без раскачки начинаете полный цикл ГОСТовских испытаний. К завтрашнему обеду протокол с положительными результатами должен лежать у меня на столе.

Начальник ИЛ побледнел еще сильнее, так что стал сливаться со светлыми обоями кабинета. Профессиональная гордость инженера-испытателя и страх перед жесткими ГОСТами пересилили даже инстинкт самосохранения.

— Виктор Степанович… — сглотнув вязкую слюну, хрипло начал он, сжимая в руках какую-то папку. — Это же бешеные, нереальные сроки! Это физически невозможно! У нас по регламенту одна только вибрация на стенде занимает три часа чистого времени. А потом жесткая заморозка в термокамере, термический удар печью, сотни циклов подачи контрольного давления на пневмостенде… Мы физически не успеем прогнать этот объем и заполнить бумаги за одну ночь! Металлу нужно время на стабилизацию!

Генеральный директор выпрямился. Его взгляд стал по-настоящему страшным, лишенным любой человеческой эмпатии. Взгляд человека, спасающего свою свободу.

— Вы должны успеть! — чеканя каждый слог, оборвал он лепет подчиненного. — Не успеете, завалите мне этот протокол — это был ваш последний рабочий день на данном заводе! А дальше будете объяснять причины следователю прокуратуры!

Фраза хлестнула по ушам присутствующих, как удар сырого кнута. И все инженеры в кабинете, включая меня, прекрасно понимали: это не пустая начальственная угроза для острастки. Это констатация сурового факта. Если завтра к обеду готового протокола не будет — завод закроют, опечатают, а всё руководство пойдет под суд как соучастники хищений.

Начальник ИЛ судорожно дернул кадыком и обреченно, молча кивнул, признавая безоговорочное поражение перед непреодолимыми обстоятельствами.

— Марк Борисович, давайте ваш маршрутный лист, — Директор нетерпеливо протянул руку к Метрологу, выхватил бумагу, размашисто, чуть не прорвав лист, поставил свою подпись и с силой впечатал синюю гербовую печать предприятия. — Всё. Совещание окончено. Время пошло. Вон из кабинета! Бегом на рабочие места!

Мы вылетели из приемной Директора в коридор, словно нас выбросило мощной взрывной волной. Марк Борисович сжимал в потном кулаке смятый приказ с синей гербовой печатью — наш единственный легальный пропуск в жизнь. Он уже готов был рвануть всем своим грузным телом вниз по парадной лестнице в сторону цехов, когда я жестко схватил его за рукав измятой рубашки, тормозя на ходу.

— Марк Борисович, стой! — резко окрикнул я его. — У нас в карманах только два целых корпуса. Третий я лично распилил ножовкой в лаборатории для спектрометра. А лаборатория и военпред ждут пять готовых редукторов на стенд. Нам не хватает металла.

Метролог резко затормозил, его ботинки скрипнули по ковру. Глаза расширились от понимания простейшей арифметической ошибки. Он с досадой хлопнул себя свободной, грязной рукой по блестящему лбу.

— Седьмой склад! Заначка! Ящик под стеллажом! — выдохнул старик, мгновенно бледнея. Он тут же метнулся к висевшему на стене коридора карболитовому аппарату внутренней заводской связи. Сорвал трубку, лихорадочно, сбиваясь, накручивая диск. — Иваныч! Иваныч, мать твою, ты амбарный замок на решетку еще не повесил⁈ Стой там, насмерть стой, не вздумай закрывать седьмой склад и сдавать ключи на вахту! Директор добро дал, военное положение, я с личным приказом Генерального бегу!

Бросив трубку мимо рычага, он отрывисто кивнул мне, и мы сорвались с места. Из прохладного, тихого «Белого дома» мы выскочили прямо в душный, пыльный заводской двор и рванули бегом к дальним заброшенным ангарам.

У скрипучих, ржавых ворот седьмого неликвидного склада уже переминался с ноги на ногу ошарашенный, недовольный кладовщик Иваныч, сжимая в руках пудовый навесной замок и готовясь идти домой. Он открыл было рот, чтобы начать по привычке ругаться на конец смены и нарушение регламента, но Марк Борисович с ходу, вместо приветствия, ткнул ему прямо под нос смятую бумагу с влажной синей гербовой печатью Директора.

— Открывай, Иваныч! Я не шучу, военное положение по заводу! Открывай, или тебя завтра вместе со мной уволят! — рявкнул тяжело дышащий Метролог.

Кладовщик только удивленно крякнул, увидев роспись Самого, и торопливо, гремя цепью, лязгнул засовом, распахивая перед нами тяжелую металлическую створку в пыльную темноту.

Мы пролезли в душный, застоявшийся полумрак, миновали пустые стеллажи и бросились к дальней слепой зоне у кирпичной стены. Лихорадочно, обдирая руки, раскидали строительный мусор и гнилые доски поддонов. Я подцепил ломом крышку того самого деревянного ящика. Внутри, в густой, потемневшей от времени консервационной смазке, ровными рядами лежали идеальные латунные корпуса четырехсотой серии. Спящий резерв исчезнувшей страны.