Наконец, спустя несколько изматывающих часов, когда за темными окнами ИЛ уже начала ощутимо бледнеть июльская ночь, уступая место серому рассвету, Иван Андреевич устало махнул рукой оператору:
— Снимай частоту. Глуши машину.
Надрывный вой огромного двигателя пошел на спад, переходя в басовитое гудение, и вскоре оборвался окончательно. Вибрирующая стальная плита с закрепленными на ней редукторами остановилась, застыв в мертвой неподвижности.
Мы с Марком Борисовичем синхронно, с шумом выдохнули скопившееся в легких напряжение и шагнули вплотную к стенду. Я низко склонился над остывающими редукторами. Внимательно, чуть ли не касаясь носом металла, осмотрел каждый из пяти приборов.
Латунные корпуса сидят в стальных скобах мертво, ни малейшего люфта. И главное, то, от чего зависела наша свобода — ни одна красная капля технологической пломбы на контргайках не дала даже микроскопической трещины. Краска осталась целой. Моя ручная, цеховая сборка с честью выдержала первую, самую жесткую механическую проверку боем.
— Вибрацию прошли, — сухо, без малейших эмоций констатировал начальник ИЛ, делая короткую пометку ручкой в толстом журнале испытаний. — Не расслабляться, это только начало. Перегружайте изделия в климатическую термокамеру. Посмотрим, как ваша старая хваленая латунь запоет на реальном морозе.
Двое лаборантов быстро открутили тяжелые редукторы от станины вибростенда и перенесли их к климатической камере — огромному, массивному стальному шкафу, выкрашенному в серый цвет, с толстым, многослойным иллюминатором в бронированной двери.
Приборы аккуратно установили на внутренние решетчатые стеллажи камеры и подсоединили к их входным штуцерам толстые шланги высокого давления, закованные в гибкую металлическую оплетку. С тяжелым, лязгающим звуком клацнули массивные ригельные замки, намертво герметизируя толстую дверь камеры от внешней среды. Начальник ИЛ сел за пульт и щелкнул тумблерами.
— Запускаю цикл глубокой заморозки. Уставка минус пятьдесят градусов Цельсия, — монотонно, как диспетчер, произнес Иван Андреевич.
За бетонной стеной лаборатории тяжело загудели мощные, промышленные компрессоры фреоновой холодильной установки. Я подошел вплотную к толстому стеклу иллюминатора. Красный цифровой индикатор температуры на панели управления стремительно пополз вниз, отсчитывая градусы: ноль, минус двадцать, минус сорок…
Сквозь бронестекло было отлично видно, как блестящая, желтая латунь корпусов редукторов мгновенно, прямо на глазах, покрывается плотным, пушистым слоем белого инея. Физика термодинамического процесса в этот момент работала строго против меня. Латунный массивный корпус и тонкие медные мембраны внутри него имеют абсолютно разные коэффициенты температурного сжатия. Металл буквально съеживался, сжимался от лютого, арктического холода. Если я в цеху хоть на микрон ошибся с моментом затяжки при сборке, если не дотянул крышку ключом, сейчас между крышкой и пакетом мембран неизбежно появится микроскопическая, невидимая глазу щель.
— Температуру минус пятьдесят вышли. Временная выдержка по ГОСТу пройдена, — доложил оператор, не отрывая взгляда от монитора. — Даю рабочее давление в систему.
Начальник ИЛ молча повернул красный вентиль на пульте. Сто пятьдесят атмосфер ледяного, сжатого кислорода с глухим ударом ворвались по шлангам в вымороженные, покрытые инеем внутренности редукторов.
Мы с Марком Борисовичем, затаив дыхание, уставились на пять контрольных стрелочных манометров, выведенных в ряд на наружную панель термокамеры. Черные стрелки синхронно прыгнули к красной отметке «150» и замерли. Внутри герметичной камеры не было расхода газа, система была переведена в жесткий, глухой тупик. Если сейчас хоть один вымороженный прибор даст микроскопическую течь по резьбе или по сжавшейся мембране, давление в подводящей магистрали начнет падать, и предательская стрелка поползет вниз.
Прошла долгая, тягучая минута. Две. Пять.
Стрелки на всех пяти манометрах стояли как вкопанные, не сдвинувшись ни на миллиметр. Сжавшийся до предела от арктического мороза металл держал резьбовые стыки намертво. Красномедные обожженные прокладки и полированные мембраны прекрасно справлялись со своей герметизирующей задачей даже при экстремальном минусе. Моя сборка не подвела.
Иван Андреевич удивленно хмыкнул, не отрывая подозрительного взгляда от немигающих приборов. Такого качества он давно не видел.
— Сброс давления из магистрали. Реверс климатики на нагрев. Уставка плюс шестьдесят градусов, — скомандовал он оператору.
Мощная холодильная установка с недовольным урчанием отключилась, уступив место промышленным электрическим ТЭНам. Температура воздуха внутри герметичной камеры начала стремительно, скачкообразно расти. Это был следующий, самый жестокий и разрушительный этап климатических испытаний — так называемые температурные качели.
Плотный, белый иней на латунных корпусах мгновенно растаял, превратившись в крупные капли воды, которые тут же, закипая на раскаляющемся металле, начали испаряться. Редукторы окутались плотным облаком легкого пара. Теперь охлажденный металл начал стремительно, с огромной физической силой расширяться. Внутренняя механическая нагрузка на резьбовые соединения и намертво затянутые мной контргайки возросла многократно. Стальные пружины внутри приборов испытывали чудовищный стресс от резкой смены температуры, меняя свою упругость и жесткость.
— Температуру плюс шестьдесят градусов вышли, — голос оператора за пультом прозвучал сухо и по-деловому. Напряжение нарастало.
— Подача кислорода, — скомандовал начальник ИЛ, кладя руку на вентиль.
Снова глухой, пневматический удар ста пятидесяти атмосфер по раскаленному металлу. Снова наши напряженные взгляды намертво прикованы к пяти контрольным манометрам на панели.
Расширившийся от жары, потеющий металл мог повести себя абсолютно непредсказуемо. Если геометрия доработанного мной вручную надфилем пластикового клапана хоть на микрон нарушилась от сильного нагрева и деформации седла, сейчас неминуемо начнется аварийный самотек газа в тупике.
Но черные стрелки на белых циферблатах панели управления снова замерли точно на рабочей отметке, не дрогнув ни на долю миллиметра. Внутренняя механика редукторов, собранная и ювелирно отстроенная мной этой долгой ночью, работала безупречно, высокомерно игнорируя дикие перепады температур в сто десять градусов.
Марк Борисович, стоявший всё это время за моим правым плечом, шумно, с присвистом выдохнул, словно сам только что с трудом вынырнул из ледяной воды и вдохнул воздух. Он достал из кармана брюк помятый, грязный носовой платок и промокнул им блестящий от холодного пота лоб.
— Климатика пройдена полностью, — Иван Андреевич сделал очередную, скупую отметку ручкой в официальном журнале испытаний и бросил усталый взгляд на настенные часы над входом. Черные стрелки неумолимо приближались к одиннадцати утра. — Сбрасывайте рабочее давление. Доставайте изделия из камеры. Готовьте официальные бланки протоколов для приемки.
Самые тяжелые, разрушительные испытания были завершены. Мы чудом успели до расстрельного дедлайна, поставленного Савельевым.
Молодой лаборант в синем халате подошел к пульту управления, держа в руках свежеотпечатанные, пахнущие тонером пустые бланки официальных протоколов. Он педантично сверился с утвержденной технологической картой и вопросительно посмотрел на начальника ИЛ.
— Иван Андреевич, по утвержденной циклограмме после всех термических нагрузок у нас еще финальная проверка рабочего расхода осталась.
Начальник лаборатории устало потер воспаленные, покрасневшие глаза и кивнул, соглашаясь.
— Верно, регламент есть регламент. Доставайте горячие изделия. Ставьте их на основной пневмостенд с ротаметром. Прогоним контрольный расход газа, проверим на возможную потерю герметичности после жестких перепадов, и на этом закрываем смену.
Латунные редукторы, еще обжигающе хранившие остаточное тепло после нагрева в термокамере, лаборанты в толстых рукавицах быстро перекинули на финальный, чистый испытательный стенд. Подключили к ним магистрали высокого давления и тонкие трубки измерительных линий.
