Вадик шел по центральному проходу, и каждое его скованное, дерганое движение выдавало глубокий внутренний шок. Он нервно крутил головой, ожидая увидеть здесь последствия катастрофы. Ожидая увидеть парализованную сборку, опечатанные красным сургучом испытательные стенды и хмурых людей в штатском, методично изымающих из тумбочек техническую документацию.

Вместо этого он видел абсолютно нормальный, ритмичный, здоровый рабочий процесс. Сборщики в белых халатах монотонно крутили гайки, мастера участков деловито раздавали бумажные наряды на смену. Завод дышал полной грудью, так, словно никакого срыва ГОЗа, никакого Самохина и разорванного на стенде бракованного металла просто не существовало в природе.

Технолог подошел к столу цехового диспетчера. Пожилая женщина в толстых очках, не обращая на него особого внимания, деловито перебирала картонные карточки подетального учета. Вадик, сглотнув вязкую слюну, заглянул в открытый журнал суточной производственной сводки за вчерашнее число, лежащий на самом краю стола.

Я, сидя за своим сборочным столом, отлично видел, как он буквально остолбенел. Его спина под белым халатом напряглась, как доска, шея неестественно вытянулась. Он вперился немигающим, остекленевшим взглядом в синие строчки отчета. Там, черным по белому, обычным убористым почерком диспетчера было написано: «Серия 500. План: 30 шт. Выполнено: 30 шт. ОТК — принято без замечаний. Военная приемка (Савельев И. Н.) — принято. Отгружено на СГП».

Вадик медленно, словно сломанный механизм с заклинившими шестернями, поднял голову от журнала и посмотрел в мою сторону.

В его расширенных глазах читалось абсолютное, первобытное непонимание. У него в голове не сходилась элементарная физика. Он не понимал, просто не мог своим узким, канцелярским умом осознать, как цеховой «алкаш» Кузнецов смог собрать, ювелирно настроить и сдать партию приборов первой категории опасности. Сдать из того самого бракованного, пористого самохинского мусора, который должен был разлететься в шрапнель еще на климатике. И почему лютый, принципиальный подполковник Савельев, которого чуть не убило осколком, ничего не забраковал, а поставил в паспорта свою личную номерную печать.

Его уютная, коррупционная система координат с грохотом рухнула, оставив после себя лишь страх.

Я встретился с ним взглядом. Смотрел ровно, не моргая и не отворачиваясь. В моем взгляде не было ни торжества, ни злорадства — только спокойствие инженера, наблюдающего за отбракованной деталью.

Вадик не выдержал. Он первым отвел глаза, сутулился еще сильнее, словно пытаясь спрятаться внутри собственного халата, и, как побитая палкой собака, поплелся вдоль серой бетонной стены к своему кабинету.

Вадик нажал на алюминиевую ручку, торопливо скрылся внутри и плотно прикрыл за собой дверь, словно прячась в глухую нору от надвигающейся бури.

— Пора, — коротко, как удар штампа, бросил я, поднимаясь со своего сборочного табурета.

Переглянувшись с Марком Борисовичем, я решительным шагом направился к кабинету технолога. Старый Метролог, тяжело ступая по бетону, двинулся следом за мной.

Я распахнул серую деревянную створку без стука. Мы зашли внутрь. Марк Борисович, зайдя последним, плотно, до громкого щелчка собачки закрыл за собой дверь, намертво отсекая нас от фонового шума сборочного участка. Мы оказались в тесном, изолированном пространстве.

Технолог только успел бросить свою пластиковую папку на стол и бессильно опуститься в скрипучее рабочее кресло. Увидев нас, он инстинктивно вжался в спинку, его пальцы судорожно вцепились в подлокотники.

— Вы… вы чего сюда вломились? — голос Вадика мелко дрогнул, сорвавшись на предательский фальцет. Попытался огрызнуться по своей старой привычке, выпятив подбородок: — Кто вам разрешил рабочее место в смену покидать? План вчера сдали — молодцы, идите гайки дальше крутить. У меня дел по горло, мне сводки в Управление переделывать надо, акты брака по Самохину сводить…

Я подошел к столу вплотную, уперся мозолистыми руками в заваленную документами столешницу и тяжело навис над молодым технологом.

— Сводки твои подождут, Вадим Игоревич, — ровным, давящим тоном произнес я, глядя прямо в его бегающие глаза. — Никуда эти бумажки уже не денутся. Сейчас мы с тобой будем заполнять огромные, зияющие дыры в твоем техническом образовании.

Вадик дернулся, попытался встать с кресла, отталкиваясь от стола.

— Кузнецов, ты забываешься! Ты слесарь! Ты кто такой, чтобы со мной в таком тоне…

— Сидеть! — рявкнул Марк Борисович из-за моей спины так, что в металлическом архивном шкафу тревожно звякнули стекла. Старик сделал широкий шаг вперед, и его массивная фигура окончательно перекрыла технологу пути к возможному бегству. — Слушай внимательно, что тебе умный человек говорит, пока за тобой конвой из военной прокуратуры не приехал! Рот закрой, уши открой и вникай!

Технолог сдулся, как проколотая камера, и рухнул обратно в скрипучее кресло. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд затравленно заметался от моего непроницаемого лица к багровому, злому лицу Метролога.

— Ты думаешь, ты самый хитрый здесь, Вадик? — я начал раскладывать перед ним факты методично и жестоко, не давая времени на передышку. — Думаешь, вы с Самохиным систему взломали, когда начали кроить утвержденные техпроцессы ради экономии фондов? Отвечай мне, в глаза смотри! Это ты своей собственной рукой, черным маркером вычеркнул из паспортов изделий первой категории вибрационные испытания и промежуточную опрессовку на герметичность?

Вадик судорожно сглотнул, не смея поднять глаз от столешницы. Его правая рука начала нервно теребить край какого-то бланка.

— Это… это была инициатива Бориса Аркадьевича, — пробормотал он, глядя в стол. — Оптимизация производственного цикла. Сроки горели…

— Я тебя не про инициативу спрашиваю, — жестко перебил я. — Подпись чья там стоит? Твоя. Знаешь, сколько реального станочного времени ты сэкономил на одном изделии этой «оптимизацией»? Сорок минут. Три полные смены экономии на опытную партию. Блестящий, выдающийся результат для красивого отчета перед Генеральным директором. Премия в карман за рационализацию. А теперь я объясню тебе физику твоего управленческого преступления, студент.

Я взял со стола огрызок карандаша и зло постучал им по пустому бланку перед Вадиком.

— Старые советские техпроцессы, которые ты так лихо и бездумно кастрируешь маркером, писались не от балды в теплых кабинетах. Они писались кровью летчиков-испытателей. Кислородный редуктор первой категории работает под стабильным давлением в сто пятьдесят атмосфер. Ты вообще представляешь эту цифру в своей голове? Сто пятьдесят килограмм давят на каждый квадратный сантиметр латуни!

Я оперся кулаками о стол, приблизив лицо вплотную к бледному, потеющему технологу. Он инстинктивно вжался в спинку кресла.

— Жесткая, изматывающая вибрация на резонансных частотах, которую ты вычеркнул из паспорта, заложена в базовый ГОСТ не для того, чтобы проверить, туго ли слесарь гайки закрутил. Она нужна именно для выявления скрытого, внутреннего структурного брака литья на самых ранних стадиях производства. Таких микрокаверн, газовых пор и шлаковых включений, какие твой обожаемый Самохин гнал сюда вагонами с левых комбинатов за откаты.

Вадик попытался что-то возразить, открыл рот, но я не дал ему вставить ни слова.

— Литье — это не кованая монолитная заготовка, Вадик. Литье пористое по своей физической природе. Под воздействием жесткой резонансной вибрации на стенде тонкая, дефектная стенка некачественной латуни начинает стремительно уставать. Кристаллическая решетка сплава рвется, разрушается изнутри. И на последующей промежуточной опрессовке этот скрытый дефект мгновенно вскрывается падением давления на манометре. Понимаешь? Брак отсекается и уходит в изолятор до того, как корпус покрасят, опломбируют и воткнут в систему жизнеобеспечения боевого самолета.

Я выпрямился, с презрением глядя на съежившегося начальника.