Снабженец откинулся на спинку кресла и сцепил ухоженные пальцы в замок.

Перед ним на бумаге был типичный производственный мусор. Человек, живущий от аванса до зарплаты, пропивающий получку у круглосуточного ларька и дрожащими, сизыми руками крутящий гайки, чтобы не выгнали за забор. Такие люди не читают пожелтевших советских ГОСТов. Такие люди не знают, что на седьмом неликвидном складе, заброшенном тридцать лет назад, лежит законсервированная свинцовая латунь эталонной марки. Такие люди физически не могут, опираясь на чистую физику материалов и устройство испытательных стендов, прилюдно утереть нос подполковнику военной приемки.

Аркадий Ильич придвинул к себе последнюю вкладку — официальный отчет цехового диспетчера за вчерашние сутки.

Абсолютный, математический диссонанс. За последние несколько дней производительность труда этого ПТУшника-алкоголика выросла на фантастические 400%. Нарушений трудовой дисциплины — ноль. Процент брака на самых сложных узлах первой категории опасности — ноль. И по свидетельству информаторов из цеха, этот парень в грязном халате строил дипломированного технолога Вадика и демонстрировал знания на уровне матерого инженера-конструктора.

Снабженец закрыл картонную папку. В его серых глазах не было ни пренебрежения, ни начальственной насмешки. Там появился расчетливый, жесткий блеск хищника, почуявшего на своей территории чужака.

Он не верил в чудесные моральные перерождения. Люди не меняются за одну ночь. Алкоголики не становятся академиками по щелчку пальцев.

Значит, Кузнецов просто сбросил маску, когда запахло жареным.

Кто он такой? Засланный аудитор конкурентов, внедренный на производство под легендой спившегося работяги? Офицер ФСБ или внутренней безопасности Министерства, который под прикрытием копает под руководство завода и выискивает схемы обхода санкций?

Снабженец придвинул к себе дорогой кожаный ежедневник и аккуратно вывел золотым пером фамилию: «Кузнецов». Затем медленно обвел её в жирный, черный квадрат.

Цеховой слесарь перестал быть досадной помехой. Он обрел статус аномалии, системной ошибки, которую нужно было срочно разгадать и ликвидировать, пока она не добралась до его главных, теневых активов.

Аркадий Ильич поднял трубку телефона, чтобы отдать распоряжение службе безопасности начать глубокую, негласную проверку по этому человеку. Игра переходила на новый уровень.

В четвертом сборочном цеху по-прежнему мерно, на одной глухой ноте гудела мощная вытяжная вентиляция. Я шел от административных каморок обратно к своему рабочему месту, чувствуя спиной тяжелый, одобряющий взгляд Марка Борисовича. Старый Метролог только что увидел, как система управления участком вернулась в нормальное, технологическое русло. Вадик был сломлен, регламенты восстановлены. Главный очаг напряженности был ликвидирован.

Я подошел к своему сборочному столу.

Опасность миновала. Гособоронзаказ сдан, подполковник Савельев уехал, завод продолжает жить. Мозг, непрерывно генерировавший варианты спасения последние сорок восемь часов, наконец-то подал команду на отбой тревоги.

Боевой, животный адреналин, который всё это время хлестал по венам, поддерживая организм в состоянии предельной, звенящей концентрации, начал стремительно выгорать. Конвейер стресса остановился.

Я сел на жесткий металлический табурет и потянулся рукой к рожковому ключу «на семнадцать», собираясь протереть его чистой ветошью.

И в этот самый момент мир вокруг меня странно, вязко качнулся.

Стол внезапно поплыл перед глазами, потеряв резкость, словно объектив камеры сбили с фокуса. Я моргнул, с силой зажмурился, пытаясь вернуть четкую картинку, но вместо ровных граней инструмента увидел расплывающиеся, пульсирующие желтые пятна от висящей над столом лампы.

В груди, прямо под ребрами, что-то тяжело, гулко и больно ухнуло. Сердце, до этого работавшее ровно, как швейцарский хронометр, внезапно сорвалось в бешеный, рваный, аритмичный галоп. Тук-тук… тук-тук-тук… провал… глухой ТУК, отдающийся прямо в основание черепа.

По спине, вдоль позвоночника, скатилась крупная, ледяная капля пота. Под белым халатом кожа мгновенно покрылась липкой испариной. В висках застучала кровь, её шум начал перекрывать даже гул цеховой вентиляции и шипение пневматики.

Мое сознание старого, опытного инженера оставалось кристальным. Я мгновенно проанализировал симптомы. Это была не просто накопленная усталость или недосып или последствия нервного истощения.

Организм тридцатилетнего Лёхи Кузнецова, годами, день за днем сидевший на дешевом, сивушном спиртовом топливе, которое он методично вливал в себя каждый вечер после смены, предъявил свой безжалостный счет. Мой разум мог сколько угодно презирать алкоголь, я мог железным усилием воли заставить это тело не подходить к круглосуточному киоску, но биохимия крови и изношенная центральная нервная система плевали на мою силу воли с высокой колокольни.

Я резко оборвал поступление яда в организм, заменив его сумасшедшим адреналином последних суток. Я выжал из этого проспиртованного, слабого тела все соки на ночной сборке. И теперь, когда адреналин иссяк, когда фабрика страха остановилась, нервная система рухнула в штопор.

Нейромедиаторы взбесились. Начиналась настоящая, тяжелая алкогольная абстиненция. Та самая «белая горячка», физическая ломка, которая убивает вернее любого бракованного металла.

Я попытался разжать пальцы, чтобы аккуратно положить рожковый ключ на стол, но кисть меня не послушалась. Мои руки, до этого ювелирно, до микрона державшие допуски на клапанах, заходили ходуном. Дикий, неконтролируемый, крупноамплитудный тремор.

Тяжелый стальной ключ выскользнул из ослабевших, сведенных судорогой пальцев и с оглушительным, резким звоном грохнулся на бетонный пол.

Звук удара металла о бетон прозвучал в моей гудящей голове как пушечный выстрел.

— Лёха? Ты чего? — донесся откуда-то сбоку, словно сквозь толстый слой ваты, встревоженный голос молодого сборщика Сани с соседнего участка. — Ключи роняешь… Бледный как мел, Кузнецов. Тебе хреново?

Я хотел повернуть голову. Хотел сказать ему, что всё нормально, просто душно, надо выйти на свежий воздух. Но непослушный, распухший язык намертво прилип к пересохшему нёбу. Я не смог выдавить из себя ни звука.

Дышать стало невыносимо тяжело, словно на грудную клетку положили чугунную наковальню. Воздух со свистом входил в легкие, но кислорода в нем не было.

«Мотор клинит. Давление в системе падает», — бесстрастно, как сторонний наблюдатель, зафиксировал мой инженерный мозг, понимая, что физический носитель прямо сейчас выходит из строя.

— Кузнецов! Лёша, твою мать! — это уже кричал подбежавший Марк Борисович. Старик обернулся на звон упавшего ключа и мгновенно оценил цвет моего лица.

Я попытался опереться ладонями о край стола, чтобы встать, чтобы не свалиться с высокого табурета. Пальцы скользнули по столу. Ноги, превратившиеся в ватные, абсолютно чужие придатки, подломились.

Перед глазами полыхнула ослепительно белая, выжигающая сетчатку вспышка. Последнее, что я почувствовал — как холодный, твердый бетонный пол цеха стремительно, с размаху бьет меня по лицу.

А затем наступила абсолютная, глухая темнота. Система ушла в аварийное отключение.

Резкий, химический удар нашатырного спирта прошил обоняние насквозь, добравшись, казалось, до самого мозгового ствола. Я судорожно дернулся, инстинктивно пытаясь отвернуться от источника едкого запаха, и с хриплым кашлем открыл глаза.

Надо мной нависал белый, покрытый сетью мелких трещин потолок. Пахло хлоркой, старым линолеумом, камфорой и корвалолом — въедливый, ни с чем не сравнимый запах казенного советского медпункта. Я лежал на жесткой медицинской кушетке, застеленной холодной клеенкой. В вену на левом сгибе локтя была введена игла капельницы, по прозрачной пластиковой трубке медленно, лениво стекали капли прозрачного раствора.