Его прошиб крупный, холодный пот. Капельки влаги блестели над верхней губой. Вадик открыл рот, как рыба, выброшенная на берег, но не смог издать ни звука.

Я не сразу понял, в чем дело, пока краем глаза не заметил, как напрягся стоящий рядом Марк Борисович. Старый метролог смотрел на меня со сложным, нечитаемым выражением лица, в котором смешались изумление и какая-то горькая ностальгия.

И тут до меня дошло.

Старший цеховой технолог Кузнецов. Умерший от инфаркта наставник Вадика. Человек старой советской закалки, который строил молодых инженеров именно так. Тяжелый взгляд, ледяной тон, мерное постукивание штангелем по столу и фраза про материал, который не прощает трусости.

Прямо сейчас, в прокуренном воздухе четвертого цеха, забитый и перепуганный Самохиным инженер видел перед собой не тридцатилетнего слесаря-забулдыгу Лёху. Он видел призрака. Реинкарнацию своего мертвого учителя, который вернулся с того света, чтобы спросить с него за предательство профессии.

Вадик судорожно сглотнул. Паника, страх перед судом и гневом Генерального — всё это куда-то исчезло, выжженное мистическим, глубинным потрясением. Взгляд технолога вдруг стал осмысленным, как будто удар невидимой кувалды наконец-то вправил ему мозги на место. Он перестал трястись. Истерика кончилась. Началась работа мысли.

— Если мы не можем изменить свойства материала и не можем трогать металл, — медленно, словно заново учась говорить, произнес Вадик. Его взгляд сфокусировался. — Значит, нам нужен первоначальный материал. Нам нужна нормальная резина марки 51–1434.

— Верно, — я положил штангенциркуль на стол. — Но где ты ее возьмешь прямо сейчас, если Снабженец забил склады своим контрафактом?

Вадик снова растерялся, но паники в его глазах уже не было. Был напряженный, лихорадочный мыслительный процесс.

— Заказывать у официалов? Но это поставка через неделю, плюс входной контроль… А редукторы нужны сегодня.

Я хмыкнул и обвел взглядом цех, кивнув на ряд покосившихся, оклеенных старыми выцветшими плакатами металлических шкафчиков в углу участка.

— Ты забыл главное правило советского завода, Вадим. Когда начальство начинает закупать откровенную дрянь, опытный сборщик начинает тихо прятать качественный материал на черный день. У нас полцеха — Плюшкины. Загляни в тумбочки к старикам. Плюс, у нас есть седьмой склад неликвидов и дальние стеллажи. Я уверен, там пылятся нетронутые рулоны старой, до-самохинской резины. Той самой, с правильным клеймом.

Глаза технолога вспыхнули пониманием.

— Точно! Остатки партий за прошлый год! Из них можно просто вырубить новые мембраны нашим стандартным штампом, и всё! Мы просто поменяем резинки!

— Рано радуешься, — жестко осадил я его. — Резина со временем сохнет и теряет эластичность. Военпред Щукин не пропустит ответственные детали, вырубленные из материала, который ты просто нашел в пыльном углу под верстаком.

Я подался вперед и начал диктовать алгоритм, вбивая каждое слово в его голову, как гвоздь:

— План такой. Берешь ноги в руки и бежишь в архив и на склад. Ищешь эту старую резину и оригинальные паспорта качества на партию. Проверяешь по ГОСТу гарантийный срок хранения. Тебе нужно документально доказать военной приемке, что эта смесь всё еще в допуске по срокам и характеристикам. Понял?

Вадик закивал, не отрывая от меня завороженного взгляда.

— Дальше. Пишешь новое извещение и техпроцесс на экстренную разборку забракованной партии и вырубку новых мембран из старых запасов.

Я выдержал тяжелую паузу и добавил самое главное:

— Ставишь свою подпись в графе «Технолог». И лично, идешь к старлею Щукину защищать это решение. Никаких пряток за чужими спинами и киваний на начальство. Спасай свою партию, инженер.

Вадик, словно загипнотизированный, еще раз судорожно кивнул. Он круто развернулся на каблуках и, не сказав больше ни слова, почти бегом бросился вон из цеха, в сторону административного корпуса и архива. Сейчас по его расправленным плечам было видно: он наконец-то почувствовал себя специалистом, у которого есть четкая, спасительная техническая задача, а не подставной пешкой для чужих махинаций.

Я проводил его взглядом, вытер руки ветошью и спокойно взял надфиль, возвращаясь к прерванной работе над очередным клапаном.

Марк Борисович, всё это время стоявший рядом и молча наблюдавший за развернувшейся сценой, шумно выдохнул.

— Ну ты и жесткий человек, Лёша, — негромко произнес старый метролог, снимая очки и протирая стекла краем халата. — Ты парня до предынфарктного состояния чуть не довел. Он же на тебя сейчас смотрел, как на выходца с того света.

Я сдул блестящую латунную пыль с обрабатываемой детали и пожал плечами.

— Иногда, Марк Борисович, живым нужен хороший пинок от мертвых, чтобы они наконец-то начали работать.

Остаток дня для Вадика слился в одну сплошную, лихорадочную гонку.

Слова слесаря Кузнецова, произнесенные с пугающей, замогильной интонацией старого наставника, продолжали звучать в голове, как набат. Страх перед тюрьмой и гневом Генерального никуда не делся, но теперь он трансформировался в злую энергию действия.

Вадик ворвался на седьмой склад неликвидов, как ошпаренный.

— Михалыч! — заорал технолог, перебегая от стеллажа к стеллажу. — Где у нас остатки по РТИ за прошлый год? Старая номенклатура!

Пожилой кладовщик в синем халате вынырнул из-за ящиков, недовольно жуя губами:

— Чего орешь, интеллигенция? Списано там всё почти. Вон, в дальнем углу, под брезентом валяется. А тебе зачем? Самохин же запретил старье в сборку пускать…

Вадик даже не стал отвечать. Он подбежал к дальним стеллажам, сдернул тяжелый, пыльный брезент, подняв облако серой взвеси, от которой тут же засвербело в носу. Под ним лежали рулоны резины, упакованные в крафт-бумагу и перетянутые шпагатом.

Технолог упал на колени, лихорадочно осматривая бирки. Не то. Не то. Опять не то — это пористая для уплотнителей.

— Да где же… — сквозь зубы процедил он, сдирая ногтями бумагу с очередного тяжелого рулона.

Взгляд выцепил фиолетовый штамп ОТК и маркировку: «Смесь 51–1434. Партия 44/2. Дата выпуска: октябрь 2024 года».

Вадик шумно выдохнул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Нашел! До-самохинская резина. Та самая, в которой каучука было ровно столько, сколько требовал советский стандарт, а не бюджет жадного снабженца.

Он выхватил из кармана канцелярский нож, отрезал небольшой кусок, помял в пальцах, потянул. Резина была упругой, плотной, без малейших признаков пересыхания.

— Михалыч! — крикнул Вадик, поднимаясь. — Заворачивай этот рулон. И достань мне из архива оригинальный сертификат качества на эту партию и журнал условий хранения! Живо!

Через двадцать минут Вадик уже сидел за своим рабочим столом в техническом бюро. Перед ним лежал раскрытый, затертый до дыр справочник ГОСТов на резинотехнические изделия, сертификат на партию 44/2 и пустой бланк Технического решения.

Его руки всё еще немного дрожали, но мозг работал с кристальной, давно забытой ясностью. Он водил пальцем по строчкам стандарта: «Гарантийный срок хранения смесей группы 51 при соблюдении температурного режима от +5 до +25 градусов и отсутствии прямых солнечных лучей составляет 24 месяца…».

Вадик взглянул на журнал кладовщика. Температура на седьмом складе зимой не опускалась ниже плюс десяти. Прямых лучей там не было отродясь. Срок с момента выпуска — девятнадцать месяцев. Запас был железобетонным.

Он придвинул к себе бланк. Взял ручку.

«В связи с критическим браком партии мембран… технически обосновано и необходимо произвести экстренную замену… использовать складские резервы партии 44/2, срок хранения которой находится в пределах гарантийного согласно ГОСТ 15152−69…»

Каждое слово давалось с трудом. Вадик привык, что за него думает Самохин, а он лишь оформляет бумаги. Сейчас он принимал ответственность на себя. Одно дело — найти резину на складе, и совсем другое — поставить свою личную подпись под тем, что эта найденная в углу резина пойдет в аппаратуру для боевой авиации.