Гудериан чиркнул спичкой, пыхнул дымком и пытливо посмотрел на маршала. У того возникло ощущение, что «отец панцерваффе» уже имеет какой-то четко выработанный план, с которым его пока не хочет ознакомить, а лишь «прощупывает» так называемые «точки соприкосновения». Требовался ответ на предложение, и Григорий Иванович его дал, пусть и грубовато, просто расставив все нужные акценты.

— Нет такого политика, с которым мы бы стали заключать немедленный мир. Даже с тобой этот номер не пройдет!

Буквально отрезал маршал, тоже закурил сигарету от огонька любезно поднесенной спички. Как ни странно, они перешли на «ты» моментально, будто на самом деле встретились из далекого будущего пришедшие калека с колдуном, бывшие если не друзьями, то приятелями по несчастью.

— Я нашел тебе рейхсканцлера, с которым ты и твои московские товарищи будете вести переговоры, обязательно вступите в них. А уж как подскочат на месте Черчилль и Рузвельт, это неописуемо.

Дьявольская улыбка Гудериана очень не понравилась Григорию Ивановичу — и тот тут же произнес имя, от которого маршал закашлялся табачным дымом, подавившись, и выронив сигарету…

От полнейшей безнадежности немцы в 1944 году установили на шасси Pz-IV длинноствольную пушку «пантеры» без дульного тормоза — получилось весьма дешевое и убойное противотанковое средство. Одна беда — значительно выросло давление на передние катки подвески, «самоходка» постоянно «клевала» носом, и спуск с любого бугорка превращался в серьезную проблему — низко расположенный ствол мог уткнутся в грязь, после чего для экипажа было опасно стрелять. Танкисты панцерваффе за характерные манеры сразу же прозвали этот «ягдпанцер» удивительно точно и незамысловато — «утка Гудериана»…

— Я не ослышался, Хайнц? Ты сказал Эрнст Тельман⁈ Он жив⁈

Кулик потряс головой, не в силах поверить услышанному, но посмотрев на ухмыльнувшегося Гудериана, понял, что тот не шутит. И слова тут же утвердили его предположение.

— Да что ему будет, сидел в тюрьме и отнюдь не на голодном пайке. Я кое-какие меры предпринял, так что совсем недавно он «умер». Ага, такое возможно было провести, несмотря на наш знаменитый «орднунг». Просто несколько моих инвалидов панцерваффе туда пристроены на службу, они все и организовали — подобрали среди умерших «хефтлингов» подходящее по размерам и облику тело уже умершего. А врач, «наш врач», — Гудериан специально выделил слово и ухмыльнулся, — констатировал смерть заключенного Тельмана, кандидата на пост рейхспрезидента в ходе выборов 1932 года. Сам же Тельман, под своим же именем, но пока чужой фамилией, служит в панцерваффе в своей прежней должности бомбардира, в общем как ты во время службы русскому царю. Я даже ему награды вернул и знак за ранение. Да, и он в курсе моих приготовлений, и очень удивился, когда узнал, что мы с тобой давно знакомы. Не смотри на меня так, я нисколько не обманывал. Разве ты не был знаком с колдуном, который своей частью сознания в меня перебрался, как и ты в маршала Кулика? Так что от правды я мало отклонился, однако не сказал, где именно мы с тобой познакомились.

Несмотря на ситуацию оба засмеялись — вот теперь напряжение полностью ушло, схлынуло. Действительно, ирония и чувство юмора очень сильно облегчают взаимоотношения.

— Нет ничего сложного, — теперь ухмыльнулся Кулик. — Ты в Горлицком прорыве весной пятнадцатого участвовал?

— Нет, служил во Фландрии, на радиостанции 4-й армии. Но был там несколько дней откомандированным.

— А я георгиевский крест как раз за те бои получил под Мецина Мала, выведя свои пушки на картечь, поддерживая отступающую пехоту. Был ранен, к своим еле выполз. Могли ведь тогда встретиться?

— Вполне, я видел много убитых и раненных русских, одного офицера даже перевязывал, потом в госпиталь отправил.

— Вот и хорошо, у меня на руке отметина — вот ты здесь у предплечья и перевязал. Кстати, нисколько от правды не отклонились, перевязки мне ты делал, когда я калекой был. Так что все «небеспочвенно» — перевязал и отпустил, не стал в плен брать. Немцы сентиментальны, и в такое поверить могут — германский лейтенант и русский младший фейерверкер остались людьми на поле боя, такое тогда было вполне возможно, это не сейчас, когда все озверели. Спросили только, как друг друга зовут и расстались.

— Только обер-лейтенант, гауптмана я в декабре получил, — машинально поправил Гудериан. — И у вас в России в командировке в школе «Кама» был, причем дважды, в Казани, и так, проездом в тридцать втором году. Могли ведь встретиться случайно и вспомнить былое?

— Не только, ты всячески препятствовал приходу нацистов к власти, и даже внутри души, пусть где-то очень в глубине, симпатизировал коммунистам. По крайней мере, Гитлер тебе сильно не нравился.

— Ага, мне он и сейчас сильно не нравится, — ухмыльнулся Гудериан в той же неподражаемой манере. — А вот коммунистам еще как «симпатизировал», даже воевал с «белой сволочью». С буржуазными националистами сражался в составе «Железной дивизии» в девятнадцатом году вместе с русскими — стрелял в эстонцев, латышей и поляков. Ранение и контузию получил в бою с «белополяками» и «белолатышами», как вы их тогда называли в газетах, в отличие от «красных» латышских стрелков. Кстати, последние, и у нас воевали в ротах — ведь ничто не объединяет недавних недоброжелателей, как один общий и крайне опасный враг.

— Хм, можно принять как рабочую версию, и доработать, есть у меня специалисты, и «свидетели» найдутся. Но придется тогда тебя как-то в коммунисты записывать, без этого никак — в Москве отнюдь не легковерные люди, а я не один все решаю. Тельман это здорово, но ты ведь не просто так ему поддержку оказывал, из «чистых» помыслов.

— Как ты можешь, я сам член КПГ с двадцать четвертого года, мне рекомендацию дали достойные люди, давно умученные в гестапо своими бывшими товарищами по партии. «Нужные бумаги» остались, их «товарищ» Тельман признает подлинными, как и «мои товарищи по партии».

Гудериан продолжал ухмыляться с самым гнусным видом законченного циника. Но именно это успокоило Григория Ивановича, прекрасно знавшего, насколько дотошно офицеры Германского Генерального Штаба относятся к всевозможным «мелочам». Так что все будет проделано так, что «комар носа не подточит», да и в самой КПГ после переворота народа неожиданно станет намного больше, чем одиннадцать лет назад, до начала нацистских репрессий к своим политическим оппонентам.

— Не удивляйся — половина коммунистов и почти все социалисты в НСДАП давно перебрались. Так что все «коричневые» там только снаружи, а внутри поголовно бывшие «красные». Шеф гестапо Мюллер сажал нацистов после «пивного путча», он профессионал дела, полицейский, и начнет их «перебирать» с превеликим рвением, кто в массовых убийствах «замазан». Всю «головку» СС, за редким исключением, истребим сразу же, но по приговорам военно-полевых судов. Остальные, как русские люди говорят, «живо перекуются», или «переобуются», такой оборот тоже в ходу. Саму партию запретим — но все ее члены социалисты по своей натуре, буржуазию не любят, и перейдут в правящую партию — социализм нормальный будем строить, без всевозможных «загибов и перекосов», как в ГДР было. Немцы ведь умеют приспосабливаться и держаться «правильной» стороны, когда их «жареный петух» клюнет. И поверь мне — два других фельдмаршала тоже давние «друзья» Тельмана, хотя об этом сейчас не догадываются. Как и многие другие партайгеноссе, которые внезапно уверуют в постулат, что «учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Просто все реально представляют, что произошло в Версале, а что в Рапалло, а тут кем угодно станешь, лишь бы безоговорочную капитуляцию заново не пережить, и на этот раз с последним разделом Германии на зоны оккупации.