— В апреле тридцать восьмого года меня перевели в Лефортовскую тюрьму — избиения продолжались много дней в подряд, на спине не осталось ни куска целой кожи, одна голая плоть — так стегали проводами и плетью. А зубов у меня практически нет — все выбили, только коренные остались. Потом Берия пришел, вроде полегче стало — отправили по этапу в Унжлаг, дали по приговору пятнадцать лет лагерей. Сидел спокойно, вроде про меня забыли — народ в лагере всякий был, кого-то отпускали, пересматривая дела — в основном военных, остальные сидели, писали прошения, надеясь, что при наркоме Берии будут послабления. Но началась война, меня неожиданно выдернули из лагеря как пособника нацистов, приговор был отменен с передачей дела на доследование. А тридцатого июля военная коллегия приговорила к расстрелу. Впрочем, не меня одного — много было военных, особенно летчиков с голубыми петлицами, всех обвиняли в измене. Многих ведь уже казнили, слышал, как привели приговор в исполнении всему командованию Западного фронта, где произошла катастрофа.

Эберлейн замолчал, закурил сигарету — выглядел он сильно постаревшим, но было видно, что пришел в себя, опомнился. И теперь вместе с Ульбрихтом и Пиком возглавлял коммунистическое крыло СЕПГ, в которое вливались массами бывшие одно-партийцы, выпущенные из тюрем и приехавшие из СССР. На последних смотрели косо — считалось что они «отсиделись». Но не на всех — много товарищей замучили и расстреляли не только нацисты, но и советские сотрудники НКВД, того же Леева, руководителя «Союза красных фронтовиков». Вот тут Тельман и призадумался, когда ему передали решение Сталина не вести переговоры с Гитлером в сороковом году по поводу освобождения томящихся в тюрьмах германских коммунистов — Иосиф Виссарионович их считал ренегатами, завербованными гестапо поголовно, предателями коммунистического дела. А ведь сам Тельман так верил «вождю», а его вымели как ненужный мусор, выкинули за дверь. К счастью, хоть уцелел в застенках — благо рейхсмаршал Гудериан спас его, как и многих других, и, опираясь на панцерваффе, вовремя произвел переворот. Ситуация с нацистами дошла до того, что вермахт по собственной воле вступил в союз с коммунистами и социалистами, к которому примкнули все другие оппозиционеры. И ведь добились результата — не только устранили Гитлера и смогли заключить с Советским Союзом мирное соглашение, но и сплотили немецкий народ для продолжения дальнейшей борьбы с англо-американцами, которые своим повторным требованием безоговорочной капитуляции проявили свои тщательно скрываемые до этого момента мотивы. Теперь война пойдет яростная, но отнюдь не безнадежная — Германия способна одолеть любого сильного врага, даже нескольких противников слабее, но только воюя на один фронт. Но теперь речь может идти и о победе на континенте — есть панцерваффе с «леопардами» и люфтваффе с реактивными самолетами, которым англосаксам нечего противопоставить равноценного в данный момент — это все прекрасно понимали.

— Меня не расстреляли, как и русских военных. Неожиданно всех выпустили из узилища — лефортовская тюрьма опустела. Позже узнал, что маршал Кулик настоял на освобождение многих, выступил против казней, и Сталин к нему прислушался — у «генерала Купера», известного по боям в Испании, увеличилось влияние — ведь все его считали «спасителем Ленинграда». И не только — у него поддержка в ЦК ВКП(б), да тот же Жданов, так что приговор отменили. А после неожиданной смерти Сталина исчезли многие из руководства НКВД, мне говорили, что военные свели с ними счеты — в точности как здесь, по приезду мне о многом рассказали.

— Здесь тоже подобное происходило — фактически нацистскую партию запретили, многие ее члены перешли в «единую партию», кроме бонз и гауляйтеров. Не смотри на меня так — мы вынуждены были пойти на тот самый союз, к которому ты нас всех призывал. Теперь проводим денацификацию на всех уровнях, тут военные нам помогают. Но реальной власти у меня фактически нет — всем заправляет рейхсмаршал Гудериан, ведь в условиях войны вся власть должна быть сосредоточена у Верховного Главнокомандующего. А я не более, чем «свадебный генерал» — стал рейхспрезидентом только потому, что в ОКВ меня сочли самой приемлемой для переговоров с русскими коммунистами кандидатурой. И как ни странно, это правильный выбор. Ты знаешь, что мне сказал Гудериан недавно?

— Как я могу знать, Эрнст, если я с ним еще не встречался.

— Встретишься, как один из лидеров партии. Это я не могу в ней состоять, пока являюсь рейхспрезидентом. Так вот, «шнелле-Гейнц» сказал следующее — «если выбор между капитуляцией и победой только в том, чтобы построить в Германии социализм, то все фельдмаршалы станут коммунистами, не задумываясь над тем, что писали на этот счет Маркс с Энгельсом. Победителям потомки спишут все их заблуждения, и оставят только славу». Усмехнулся и негромко добавил — «партийность неважна, сейчас мы все немцы, и нам нужна победа, чтобы ими и остаться». И ты знаешь — в этот момент я ему поверил. И понял, что раньше во многом ошибался…

Строительство субмарин XXI серии велось быстрыми темпами — лодки начали собирать сразу и десятками — это значительно удешевляло постройку и значительно снижало расходы. В Германии вообще значительное внимание уделялось снижению рабочих «человеко-часов», что позволяло обходится меньшими издержками, особенно в сравнении с другими развитыми капиталистическими странами, даже с США. Что и позволило рейху продержаться неимоверно долго, и в принципе, если было бы еще с 1938 года уделено должное внимание именно ядерному оружию, то высадки союзников в Нормандии могло бы и не состоятся. А что было бы дальше — страшно и представить…

— Нам ничего не остается делать, как временно интернировать всех американцев на нашей территории. И переправлять их партиями на Камчатку — пусть привозят наших, и забирают своих. Самолеты и крупнотоннажные корабли, которые попадают под условия ленд-лиза, вернем обратно согласно договоренностям после окончания войны и заключения мира.

Кулик заглянул в записи, лежащие перед ним на столе — сделал пометку карандашом на листках бумаги. Посмотрел на Жданова — глаза нехорошо сверкнули, улыбка была очень недоброй.

— Это три старых линкора, два устаревших тяжелых и три легких крейсера, таких же «старичков». А еще эсминцы, фрегаты и корветы, а также транспорты, за исключением тех кораблей и судов, что переданы нам безвозмездно в качестве компенсации ущерба связанного с боевыми потерями. Все остальное отдавать обратно не требуется — автомобили, катера, станки, оборудование согласно дополнительным протоколам являются нашей полной собственностью, как и тушенка, которую еще не съели. Понимаю, что сейчас «наши дорогие партнеры» пребывают в состоянии полного охренения. Говоря языком бизнеса, мы ведь не отработали вложенные в нас инвестиции, цену крови в расчет они никогда не принимают — для них русские вроде туземцев, пусть дохнут без счета, проблемы негров и индейцев плантаторов с шерифами не интересуют и не беспокоят.

— Отдавать корабли и самолеты никак нельзя, американцы и англичане в ярости, они прекрасно понимают, что мы не пожелали участвовать в реализации их замыслов. И что хуже всего — мы достигли всех геополитических целей, и даже больше того. Началось складывание нового «континентального альянса», как заявили в Лондоне и Вашингтоне, опасного для них тем, что страны, в него входящие, продемонстрировали желание не только строить социализм, но и распространять его идеи по всему миру.

Жданов отложил бумагу, в которую заглядывал, прочитав длинное предложение в конце. И пожав плечами, спросил:

— Григорий, дело может дойти до войны с нами — они ведь не дураки и прекрасно осознают, что мы окажем поддержку Японии и Германии, включая военную. У нас ведь накоплены гигантские запасы оружия и боеприпасов, расходование которых прекратилось. Заводы продолжают работать, хорошо, что мы заранее предприняли меры по снижению производства.