— Если тебе удобно, то давай не в двенадцать, а в тринадцать… э-э-э… тридцать.

— Удобно. Тогда я буду ждать вас в тринадцать тридцать на ближайшей лавочке со стороны Останкинского пруда.

По «законам жанра», в котором работал Судоплатов, такой звонок нелегала по незащищённой линии с просьбой о встрече — ЧП, сигнал о нештатной ситуации, граничащей с провалом. Ну, или свидетельство настолько важной иной ситуации, что по-другому нельзя. Вот и будем ломать стереотипы.

От метро ВДНХ я добрался до Останкинского пруда на троллейбусе. За пятнадцать минут до назначенного времени встречи. Прохладненько, ветерок тянет, но, слава богу, с неба не сыплет. Из глубины парка мимо меня прошёл прилично одетый мужчина лет сорока, остановился напротив моей лавочки, пытаясь прикурить. Несколько раз чиркнул спичкой, но она сломалась, и мужчина, в сердцах смяв папиросу, выбросил её в стоящую рядом урну. И пошёл в сторону трамвайного кольца.

— Здравствуйте, Павел Анатольевич, — поднялся я навстречу генералу, при ходьбе, как обычно, опирающемуся на трость с полукруглой рукоятью.

— Здравствуй, Миша. У тебя что-то случилось? Раньше ты никогда не предупреждал о будущих встречах.

— Дело в том, что я был вынужден на несколько дней приехать в Москву, и грех было бы не воспользоваться возможностью для встречи с вами. Да и, как мне кажется, это очень удобный случай для легализации нашей «дружбы».

— А ты знаешь, что мой телефон прослушивается, и номера звонивших фиксируются?

— Догадываюсь. Поэтому и посчитал, что звонок из телефона-автомата, установленного в Институте Сербского, едва ли не идеальная возможность такой легализации.

— Сербского? А какое ты имеешь отношение к этому институту?

Судя по удивлённым ноткам в голосе, поразить Судоплатова мне удалось.

— Прохожу обследование по поводу последствий пулевого ранения в голову.

Я развернул к собеседнику левую ладонь, чтобы ему был виден надетый на средний палец маячок. В одно из посещений грядущего в верхнюю поверхность перстня вставили разрезанную пополам стреляную пистолетную пулю подходящего калибра. Получается, что пацан не просто выпендривается, таская сомнительного вида украшение, а носит его в память о случившемся с ним ЧП, едва не стоившим жизни.

— Вашу нелюбовь к этому заведению, доставившему вам столько неприятностей, я понимаю. Но и вы представьте логику тех, кто вас контролирует: в знакомые к «подведомственному» набивается какой-то мальчишка, переживший пулевое повреждение мозга и находящийся под наблюдением психиатров. Дальше рассказывать, как сочувствующий его беде ветеран пытается морально поддержать несчастного парнишку?

— Действительно, неплохо придумано, — улыбается Судоплатов. — А само ранение — реальность или тоже выдумка?

— Абсолютная реальность. Скажу больше: именно в те десять-двенадцать минут, пока вот эта тушка лежала без чувств, моё сознание и было перенесено в неё. С летальным для меня тамошнего исходом.

Снова мимо нас прошёл тот самый незадачливый курильщик.

— Подозрительный человек, уже не первый раз тут проходит.

— Не обращай внимания. Это мой сын, я попросил его подстраховать меня.

Генерал обменялся с Анатолием кивками, и тот отошёл вглубь парка.

— Так о чём ты хотел поговорить?

— Для начала — поблагодарить за то, что удалось остановить Калугина. Я так понимаю, что не только его?

— Не только. Всего списка не знаю, но слухи доходят. Например, о том, что вдруг советский посол в Канаде попросил политическое убежище у своего друга, премьера Пьера Трюдо. Скандал, сам понимаешь, просто грандиозный.

— Трюдо его друг? Любопытно. У нас старший сын Трюдо, один из самых ярых врагов России, с 2015 по 2025 годы тоже был премьером Канады. Обидно, что Яковлев успел избежать расплаты.

— Какие-то телодвижения наблюдаются не только по предателям.

— Да, я обратил внимание на какое-то непонятное движение, например, в области экономки: Косыгин в отставку ушёл, «голоса» кричат не только об «притеснении» Калугина, но и о «преследовании» Гвишиани.

— Это не совсем экономика. Это как раз следствие информации об иностранных агентах. Что же касается даже не экономики, а промышленности… Миша, ты слышал что-нибудь о человеке по фамилии Суслов? Я спрашиваю не о секретаре ЦК КПСС, а о его сыне.

— Револии Михайловиче? Конечно. Я же по первой специальности электронщик-ракетостроитель.

Во взгляде ветерана спецслужб, отечески беседующего с представителем подрастающего поколения будущих строителей коммунизма, мелькает заинтересованность.

— Правда, самого низового звена, рабочий. И производил то, что теоретически являлось антиподом систем, над которыми работал Суслов, носители. Но позже плотненько интересовался историей ракетной темы. Хм… Спасибо за подсказку, Павел Анатольевич.

— Но я же ещё ничего не сказал.

— Одно упоминание о генерал-майоре КГБ, курирующем электронику и системы противоракетной обороны, наводит на определённые мысли. Ведь он, насколько я понимаю, человек не столько Андропова, сколько Устинова.

— Значит, на Устинова вы тоже выходили?

— Пытались. Не лично, но пытались. Но без какого-либо результата.

— Судя по резко выросшему интересу Револия к разработке новых микросхем, не имеющих отношения к радиолокации, и точной механике, не так уж и без результата.

— Да я уже понял, что не совсем безрезультатно. Пока не вижу связи между двумя аспектами проблемы, но некоторые газетные высказывания его отца наводят на такие мысли. Не могу связать. Насколько я помню, Суслов-старший никогда не протежировал сына, а Револий Михайлович не пытался влезать в идеологию, они как бы существовали… Существуют в параллельных измерениях. В принципе, делают одно дело, но не пересекаются.

Павел Анатольевич внимательно слушал мои оценочные рассуждения. С Револием Сусловым они вряд ли могли как-то пересекаться. Разве что, когда тот делал самые-самые первые шаги по службе. Вот только разница в званиях: генерал-лейтенант и какой-то лейтенант или, в лучшем случае, старлей.

— Ты имеешь в виду публикацию, посвящённую годовщине победы над Японией?

— Да. Пусть там из всей конкретики — только поддержка идеи «Бессмертного Полка». Всё остальное расплывчато: отдельные недостатки, но в целом всё неплохо, а если говорить о роли партии и лично Леонида Ильича, то и вообще — лучше не придумаешь. Тем не менее, надо бы что-нибудь поменять, чтобы стало ещё лучше, но менять не так, чтобы очень сильно, да и сперва хорошенько подумать, что именно.

— Не ожидал от тебя столь точной формулировки, — улыбнулся генерал.

— Не зря же в «той» жизни ваши коллеги из числа военных переводчиков считали, что у меня отлично получалось переводить с русского на русский: их заумные рассуждения в понятные любому формулировки.

— То есть, ты к службе всё-таки имел отношение?

— Нет. Это были отставники, на досуге создавшие на общественных началах аналитический центр, чтобы от безделья «не засохли мозги». И попал я в этот центр, можно сказать, случайно. Единственный младший сержант среди майоров, подполковников и полковников ГРУ и СВР, — улыбнулся я. — И речь сейчас не об этом, а о том, что Михаил Андреевич неожиданно для меня выступил моим ситуационным союзником. Своеобразным, способным наломать дров совершенно прямолинейным, негибким, безнадёжно отставшим подходом к пропаганде, но союзником.

— А чем тебе не нравится советская пропаганда?

— Как вы считаете, насколько действенны висящие в каждом городе лозунги «Слава КПСС»? Анекдот слышали про то, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс не муж и жена, а четыре совершенно разных человека, а Слава КПСС вообще не парень? Уже разработаны методы «мягкой силы», «непрямых действий» и деятельности сетевых структур, в Польше начата «обкатка» их эффективности, и всего через два года там так полыхнёт, что придётся распускать Организацию Варшавского договора. И вслед за ней покатится целая волна «бархатных», якобы ненасильственных «революций». На самом деле — контрреволюционных переворотов. А Суслов-старший по-прежнему уповает на незыблемость принципа «против пропагандистского лома „Народ и партия едины“ и „сегодня носит «Адидас», а завтра Родину продаст“ нет приёма».