Он с удовольствием сделал глубокий вдох — воздух словно приправили золотистой пыльцой, отменяющей все заботы и печали.

Фил Гиш открыл глаза и посмотрел на свою впалую бледную грудь с двумя волосинами — последним язвительным приветом из той дикой эпохи, когда тело человека-обезьяны украшали густые заросли. Однако теперь на ум пришло слово «стройный», а не «тощий». Собственное тело даже понравилось Филу: компактный и аккуратный кусок плоти. Он зевнул, потянулся, почесал грудь в том месте, где росли две волосины, посмотрел по сторонам. На подоконнике большого круглого окна сидел и улыбался зеленый кот.

— Это сон, что ли?

Звук собственного голоса с намеком на утренний сип послужил ответом на этот вопрос.

Или у меня окончательно шарики за ролики заехали? Второй вопрос, хоть и не заданный вслух, был стремительно изгнан из головы. Слишком уж хороша жизнь, нечего терзаться! А пусть и безумие — гип-гип ура паранойе!

Да и нетривиальный окрас кота вполне можно объяснить. Не далее как вчера Фил видел на улице молодую даму с двумя розовыми пуделями. Заметив под ее плащом намек на платье с открытой грудью, он подошел ближе и услышал, как она заверяет своего спутника: «Они не крашеные, дурачок! Они — мутанты!»

И потом, существуют ведь от природы зеленые звери — трехпалый ленивец, например? Только вот зеленоватый оттенок шерсти ленивца придает не то грибок, не то плесень, а никакой плесени на этом лощеном дружелюбном клубочке нет и в помине.

— Ну здравствуй, Везунчик, — тихо произнес Фил. С первого взгляда на кота он понял, что зверек ассоциируется у него с новым неизъяснимым чувством внутреннего благополучия. Если в его жизни наступает новая эра, неглупо будет придумать для нее символ — символ зеленый, как сама весна. Да и кличка подходящая...

— Ко мне, Везунчик! — позвал Фил кота, не поднимая головы с поролоновой подушки. — Кис-кис!

Второе приглашение, сразу показавшееся Филу немного глупым, было лишним. Кот скинул с подоконника свое пухлое тельце и потрусил к Филу, словно маленькая лошадка на мягких копытах. Фил сразу ощутил небывалый, почти пугающий душевный подъем. Кот на секунду скрылся за краем кровати и тут же вынырнул оттуда, положив на одеяло крошечные зеленые лапки. Два медных глаза внимательно изучали Фила.

— Как дела, дружок? — спросил он. — Рад знакомству. Ты отличный парень, я смотрю. Откуда ты взялся?

Кот поднял мордочку.

— Сверху?—уточнил Фил и тут же посмеялся над своей попыткой истолковать жест кота. — Погостишь у меня немного? Ты классно выглядишь, и цвет мне очень нравится. Я сам иногда мечтаю стать зеленым. Просто для разнообразия.

Морда у кота была странная и на диво приятная. Большие уши, высокий лоб, мохнатый нос, почти невидимые усики и рот такой формы, словно Везунчик надул губы или хотел кого-то поцеловать. На миг Филу пришла странная мысль: если застать этого зверька врасплох, он будет выглядеть совсем иначе и куда меньше напоминать кота. И он действительно был зеленый — цвета зеленой медной патины, только ярче.

Почему-то Фил не сомневался, что перед ним именно кот, а не кошка, хотя в его толстом брюшке вполне могли быть котята.

Тут Везунчик опять улыбнулся, и все мысли покинули голову Фила, остались лишь чувства. Он с опаской протянул руку, отдернул ее, когда кот тоже выкинул вперед лапу, устыдился и вновь протянул руку. Шелковистая лапка коснулась его среднего пальца. Фил ее погладил. Ни намека на когти: видно, они были запрятаны глубоко в мягкие ножны.

— Вот и подружились, — хрипло проговорил Фил.

Кот бесстрашно запрыгнул на кровать. Медные глаза приблизились, и пушистая щека потерлась о его щеку — непринужденно и по-мужски добродушно. Глаза Фила вдруг наполнились слезами, но через край вода не потекла.

Какой же ты никчемный одинокий болван, сказал он себе, если плачешь при виде кота. И ведь правда: собственная жизнь теперь представлялась ему выцветающей картинкой. Хотя родители поначалу казались Филу теплыми и чудесными, потом он начал чувствовать их серую неопределенность и тоску. Школа в какой-то момент сулила так много — открывала бесконечные горизонты знаний и идиллического духовного братства, однако слишком часто эти горизонты внезапно заканчивались знаками «проход запрещен», «подрывная деятельность» или совсем уж сводящими с ума пустыми табличками предумышленной тишины (например, человечество пообещало себе в ближайшее время добраться до других планет, но все никак не добиралось). Было время, когда Фил обзавелся настоящими друзьями и даже влюблялся в девушек, но и это в конечном счете потеряло всю прелесть. А потом... бесконечная череда работ, которые снова и снова отнимали у него роботы в белых воротничках. Начиная с робота-сортировщика — тот безупречно раскладывал письма по нужным отсекам благодаря фотоэлектрическому сканированию адресов. Похоже, единственное, чего еще не умели делать роботы, это сидеть в окопах. Здесь механических конкурентов у Фила пока не было.

Да, жизнь пуста и бессмысленна, сказал себе Фил и тут же удивился, почему даже эта мысль не омрачает его нежданное счастье.

А потом он очнулся от короткого забытья и обнаружил, что кот шагает по кровати, внимательно изучая его голое тело.

— Эй, мы, конечно, друзья, но это уже слишком! Бесстыдник!

Фил с хохотом выскочил из постели, схватил со стула легкий халат, накинул его, вздрогнув всем телом, насвистел «Поцелуй в невесомости» и станцевал шаффл, отчего коту тут же захотелось цапнуть его за ноги.

— Нет, откуда ты все-таки взялся, Везунчик? — повторил Фил. В три шага добравшись до окна, он посмотрел на почти пустой пузырек со снотворным, и на миг в его душу закралось жуткое подозрение: а может, эти резкие перемены в мировосприятии связаны с утренней передозировкой? В конце концов, кота нормальным не назовешь (как и галлюцинации!), а это безумное неизъяснимое счастье очень похоже на внутреннее состояние божественной безупречности, в которое рано или поздно погружается любой параноик.

Тут Филу представилось весьма необычное зрелище, настроение вновь изменилось, и он выбросил из головы неприятные мысли.

Окно выходило в узкий внутренний двор переоборудованной исполинской гостиницы, в которой Фил сейчас снимал комнату. Рискнув жизнью и посильнее высунувшись из окна, он мог краешком глаза увидеть улицу, угол залепленного рекламой Дворца единоборств, принадлежавшего «Корпорации удовольствий», и вертолетную площадку на его крыше. Изначально гостиница должна была стать роскошным дворцом для богачей, сколотивших состояние на войне 1970-х, однако из-за дефицита жилья в 1980-х ее просторные номера поделили на крошечные спальные отсеки. Кое-что, впрочем, осталось от былого великолепия, например, большие круглые окна из двух слоев поляризационного стекла. Внутреннее стекло можно было крутить, таким образом слегка затеняя окно либо делая его совершенно черным. Еще одна необычная роскошь заключалась в том, что окна по-настоящему открывались. Сегодня, когда климатические системы в здании почти полностью вышли из строя, этой последней возможностью пользовались гораздо чаще, чем следовало ожидать, хотя днем большинство окон все же были закрыты.

Раньше Филу казалось, что эта серая стена с рядами черных зловещих бойниц в десяти футах от его окна — самое мрачное зрелище на свете, символ его вечной отчужденности и неприкаянности. Но сейчас, стоя у окна и касаясь короткими волосами закопченной круглой рамы, он чувствовал, что может мысленно проникнуть сквозь эту стену, словно она сделана из материала, проводящего чувства, — как медь проводит электричество. Он не видел, а скорее чувствовал сквозь нее все многочисленные текстуры теплых, жалких, восхитительных, нелепых людских душ, живших в этих отсеках: на две пятых счастливых, на девять десятых несчастных, лелеющих свои страхи и разочарования, потому что человеку положено что-то лелеять, или наоборот, выковавших из своих страхов и разочарований крепкую броню. Вот старик рассеянно перекладывает замызганные продуктовые карточки времен трех ком-муно-капиталистических войн; вот мальчик играет в космические странствия, представляя черное окно бойницей межгалактического лайнера; вот три безработных секретаря встретились для любовных утех, но, запуганные Федеральным бюро морали, лишь нервно расхаживают по комнате; вот толстяк наслаждается ласками проститутки по «ручному радио», вспоминая похождения юности; вот старуха кормит свой страх перед микробами и радиоактивным пеплом, непрерывно протирая, протирая, протирая пыль...