— Рысью домчит, мистер Флаксмен! — заметил Джо Вахтер, который успел пропустить пару рюмочек, воспользовавшись тем, что его брат рассматривал серебряный диктописец. — Только что-то он там долго копается...

— Ах, надеюсь, больше похищений не будет! — встревоженно вскрикнула мисс Румянчик. — Если с Зейном что-нибудь случится, я этого не перенесу!

— На похищения существуют разные точки зрения! — громко объявил Каллингем, поднимая бокал. — Одни бледнеют при мысли о них. Другим же они распахивают дверь в новую, лучшую жизнь...

— Ах, Калли, — трепетно произнесла Элоиза, но тут дверь распахнулась и в комнату медленно влетело большое серебряное яйцо. Оно парило в воздухе, футах в восьми над полом. Глаз, ухо и динамик были вставлены прямо в корпус, а внизу из-под маленькой серебристой платформы торчали два гибких щупальца, оканчивающихся небольшими коготками.

Флаксмен, словно зачарованный, следил за полетом яйца. Потом его глаза закатились и он стал валиться на пол.

Яйцо быстро подлетело к нему, вцепилось коготками в лацканы его пиджака и тем смягчило его падение.

— Не бойтесь, мистер Флакси! — воскликнуло яйцо. — Это же я, Полпинты, только переделанный. Меня переделал Зейн Горт. И теперь мы можем пожать друг другу руки. Обещаю не царапаться!

— Проект «Эль», — начал Зейн Горт, когда Флаксмена привели в чувство и порядок был восстановлен, — это, попросту говоря, «левитация». Задача была чисто инженерной, никакого научного открытия здесь нет.

— Не верьте ему! — вмешался Полпинты. — Этот робот только наполовину состоит из жести, все остальное в нем — чистая гениальность...

— Не перебивайте! — сказал Зейн. — Я всего лишь воспользовался уже разработанной схемой применения антигравитации для поднятия малых тяжестей. В платформе находится генератор антигравитационного поля, и Полпинты управляет им сам. Как и щупальцами, которые заменяют ему руки. Все это — откинув антигравитацию — можно было сделать еще во времена Цуккерторта. Но он хотел создать бестелесные существа, витающие в мире чистых идей. Вот почему он отобрал именно писателей и поэтов, то есть людей, далеких от техники, не способных воспринять руку как систему шарниров, а ногу — как колесо. С той же целью он создал и пресловутый свод правил. Яйцеглавам внушалось, что они беспомощные паралитики, и так же на них смотрели окружающие. Диктописцы подсказали мне выход. Если яйцеглавы смогли управлять диктописцем, то почему бы им с помощью голоса не приводить в действие руки или антигравитационную платформу? Да после некоторой практики они сумеют управляться с любыми инструментами...

— Эй-эй, не сманивайте моих писателей! — воскликнул Флаксмен. — Им положено сидеть в Детской и создавать повести и романы, а не шляться по Солнечной системе...

— Вспомните похищение Полпинты, — возразил Зейн. — Новые впечатления — как раз то, что им нужно... Иначе из яиц никогда не проклюнутся шедевры...

— Совершенно верно! — подтвердил Полпинты. — Уж я-то знаю!

Его поддержал многоголосый хор воплей, визгов, свиста и мяуканья, донесшийся из Детской.

— Ну, хорошо, — сказал Флаксмен, — но только по согласованию со мной! — И он снял трубку зазвонившего телефона.

— Ну, теперь мы с тоской будем вспоминать те дни, когда кругляши только пели и визжали! — радостно сказала няня Бишоп. — Теперь у нас будут парты, и столы для пинг-понга, и рабочие инструменты...

— А мне придется налаживать двадцать девять антигравитационных платформ. Чувствую я, что Зейн опять отделается одним образчиком.

— Это совсем нетрудно, Гаспар, — сказал робот. — И потом, яйцеглавы теперь сами смогут тебе помогать! Клянусь Карелом, когда я думаю об открывающихся перспективах, я чувствую, будто заново собран. Этому стоит посвятить свою жизнь...

— Слушайте вы, все! — крикнул вдруг Флаксмен, кладя трубку. — Пока вы тут хлопали друг друга по спинам и ворковали, я занимался делом: собирал информацию о том, что намереваются делать другие издатели и что они уже делают! Новостей множество, и заявляю вам, что «Рокет-Хаус» должен немедленно сотворить чудо, иначе мы вылетим в трубу! У Харпера ученые переделывают аналоговые машины в словомельницы! Хотон-Миффлик устроил ту же комбинацию с шахматно-логистической машиной. Издательство «Даблдей» просеяло десять тысяч потенциальных бумагомарателей и получило на донышке семь многообещающих гениев! «Рэндом-Хаус» организовал поиск на всех планетах и отыскал трех одаренных роботов-сирот, которые всю жизнь провели среди людей, лишенные металлических знакомых, и в результате не только думают и чувствуют, но и пишут, как люди! Дантон выпустил два романа — их написали сами издатели! Агенты «Оксфорд-Пресс» обнаружили на Венере колонию интеллектуалов, которые уже два столетия живут в полном отрыве от нотодробильной музыки, абстрактно-компьютерной живописи и словомольной литературы, и пятьдесят процентов этих колонистов — писатели! Если мы не засучим рукава и не начнем немедленно работать в шестьдесят писательских сил — каждое яйцо за два! — то нам крышка! Это вас всех касается. Зейн Горт, где продолжение «Доктора Вольфрама»? Знаю, знаю, спасения, изобретения... но где рукопись? Она должна была лежать у меня на столе еще две недели назад!

— Минуточку, — невозмутимо ответил синевато-стальной робот и повернулся к своей розовой соплеменнице. — Мисс Румянчик, согласны ли вы вступить со мной в вечное и нерушимое матримониальное замыкание?

— О да! — воскликнула роботесса и со звонким лязгом упала к нему на корпус. — Зейн, я твоя! Мои транзисторы, реле, контакты и розетки будут вечно принадлежать одному тебе, мой возлюбленный, и пламенным днем, и жаркой ночью!

Полпинты в восторге запрыгал в воздухе вокруг Флаксмена. Но издатель даже бровью не повел на этот раз.

— Знаете, это просто поразительно, — с недоумением сказал он, — какое облегчение испытывает человек, когда его детские кошмары вдруг становятся явью!

Элоиза Ибсен подняла бокал.

— Калли, дорогой! — воззвала она. — Я думаю, и тебе пора объявить о некоторых переменах, прямо касающихся издательства.

— Верно, дорогая! Друзья и соратники, одиннадцать часов тому назад мисс Ибсен и я вступили в законный брак! Отныне она является владелицей пятидесяти процентов моих акций и ста процентов моего сердца!

Гаспар повернулся к няне Бишоп.

— У меня нет акций, и я не жестяной гений, — сказал он, — а для левитации я слишком тяжел. Но я думаю, что второй такой, как ты, нет ни среди девушек, ни среди роботесс!

— А я думаю, что закалкой с тобой не сравнится никто, — сказала она, падая в его объятия. — Даже сам Зейн Горт!

Фил Гиш проснулся в отличном расположении духа. Как будто вся его прежняя жизнь случилась с двумя другими людьми — ах, несчастные бедолаги!

Если прежде молниеносные рефлексы заставляли его вскакивать в кровати как штык, натягивать шорты с носкасинами и тут же лихорадочно искать взглядом банку крема для растворения бороды, то на сей раз он каким-то чудом обхитрил в себе внутреннего тирана и сумел несколько минут полежать с закрытыми глазами, наслаждаясь новыми удивительными ощущениями. Не хотелось делить их даже со стенами холостяцкой каморки, завешанными рекламными плакатами.

Да это же просто чудо что такое, решил он через некоторое время. Самое настоящее, возмутительно невероятное чудо!

Ему даже показалось, что он живет в каком-то другом мире, а не в этом, где вот уже пятьдесят лет горячие и холодные войны непредсказуемо сменяют друг друга, точно вода в неисправном кране, где Соединенными Штатами Америки заправляют Федеральное бюро лояльности и «Корпорация удовольствий» в лице вечно пьяного фермера и любителя песнопений — президента Роберта Т. Барнса, — и где, согласно кремлевскому Новостному спутнику, расположенному на орбите Земли, разрабатывается новый план по обмену потомками военнопленных Корейской войны (отгремевшей, между прочим, полвека назад). Куда-то подевался даже сам Фил Гиш, неудачник, принявший с утра четыре пилюли снотворного, чтобы скоротать время во сне и не думать о потерянной работе, которую теперь в пять раз быстрее и в два раза точнее выполнял робот. Фил как будто и не взрывался по этому поводу — а равнодушное начальство не отправляло его к психиатру.