Фил их не узнал.

Он мог думать лишь об одном — о смятом талончике с именем и адресом доктора Ромадки, стиснутом в кулаке.

Индикатор этажа быстро пополз вверх по длинному ряду цифр, затем лифт остановился, двери открылись, и Фил попал в небольшой вестибюль. Пол был застелен серым ковром, напоминавшим траву.

Стена — эта была женского рода, просто очаровашка — ласково проворковала:

— Добрый вечер! Вы записаны?

— Э-э... — выдавил Фил, подивившись, что вообще смог что-то сказать.

— Вы записаны к врачу? — повторила стена. — Отвечайте «да» или «нет».

- Да.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Фил Гиш.

Тут же Фил подумал, что ему следовало представиться Джеком Джонсом, ведь врач ждет именно его.

Однако стена немного поразмыслила и сказала:

— Здравствуйте, мистер Гиш. Проходите, пожалуйста.

Стена отъехала в сторону, образовав проем в форме груши. Фил шагнул внутрь. Откуда-то сбоку выскочила гибкая рука, стройная и блестящая, как удав, и грациозно, словно ее хозяйка занималась балетом, указала Филу на ближайший стул.

— Присаживайтесь, — сказала стена. — Доктор Ромадка скоро освободится.

Фил судорожно сглотнул. Он понимал, что, случись ему выйти за обозначенные границы комнаты, эта женственная рука расправится с ним не хуже Резиноворукого из Дворца единоборств, только при этом будет лопотать «Прошу прощения» или даже «Ш-ш, Фил».

Он сел. На этом, по всей видимости, обязанности робота были исполнены.

— Спасибо, — сказала стена.

Фил встал.

— Да-да? — с легким раздражением в голосе осведомилась стена.

Он сел.

— Спасибо.

В комнате было темно, тихо и тепло, как в утробе. Услугами доктора Ромадки, по-видимому, пользовались очень состоятельные люди. Обязательный письменный стол имел двойной изгиб, как сиденье для влюбленных в кинотеатре. Нигде никакой рекламы — верный признак богатства. На одной стене висел крупный декоративный барельеф, точная копия древнегреческого. Изображенные на нем нимфы и сатиры заставили Фила содрогнуться и отвести взгляд. В другой стене зияла арка, сквозь которую виднелась лестница: видимо, у доктора Ромадки был еще и пентхаус.

Внезапно раздались сердитые голоса, мужской и девичий. Последний яростно и как-то по-кошачьи завизжал, потом хлопнула дверь, и чуть позже по лестнице, не двигая ногами (видимо, это был эскалатор), спустился мужчина.

Доктор Ромадка был пузат и лыс — воплощение утонченности. На левой щеке у него красовались четыре длинные глубокие царапины, на которые он не обращал ни малейшего внимания и, по всей видимости, ждал того же от Фила. Кивнув, он пригласил посетителя к столу. Они сели и посмотрели друг на друга поверх блестящей изогнутой столешницы.

Психоаналитик улыбнулся.

— Ну, здравствуйте, мистер Гиш. Да, Джек Джонс сообщил мне ваше имя, а поскольку за прием все равно платят Сачеверелл и Мэри, меня вполне устраивает новая договоренность. Ах да, Сачеверелл и Мэри — это мистер и миссис Эккели, друзья Джека Джонса. Я думал, вы знаете. Между прочим, вы опоздали на целый час.

Из самой глубокой царапины прямо на белую рубашку капнула кровь.

Фил вздрогнул и усилием воли заставил себя ответить:

— Я был очень занят — сходил с ума. Психоаналитик кивнул.

— Вид у вас в самом деле немного взбудораженный.

— Немного?

— Кхм, — пожал плечами врач, как бы извиняясь за плохо подобранное слово. — В наши дни сойти с ума совсем нетрудно. Это уже скорее правило, чем исключение.

Впрочем, то, что вы сами признаете свою душевную болезнь, видится мне немного странным. Американцы живут в эпоху коллективного безумия и массового помешательства, сравнимых только с голландской тюльпаноманией, чародейством, троцкизмом и крестовыми походами. До 1950-х наше безумие можно было назвать автомобильной манией, но сейчас даже человек с незаурядным воображением затруднится точно охарактеризовать происходящее. Я пишу на эту тему занудную книгу, которую никто не станет читать. Отметим, что нынешнее социальное безумие не стало секретом или неожиданностью. Каких еще результатов следовало ждать, когда американское общество начало, с одной стороны, превозносить безопасность, цензуру, вымышленный спасительный идеализм и самопожертвование на войне, а с другой — культивировать неутолимую жажду обладания, агрессию, дух соперничества, насилие, презрение к родителям и властям, доведенную до фантастического абсурда сексуальность?

Психоаналитик говорил на повышенных тонах и вращал глазами, как будто затронул глубоко личную тему. Но уже через несколько секунд перед Филом вновь сидел благодушный и веселый профессионал.

— Итак, давайте проясним, как именно наше больное общество на вас повлияло. Вы удивитесь, но мы не станем применять такие современные методики, как электросон, глубокая стимуляция головного мозга или ситуационная терапия (с использованием бутылки спиртного, пледа и белокурого робота для сексуальных утех). Мы будем делать то, что делали наши прадеды — разговаривать. Ни о чем не волнуйтесь. Этот стол разработан с тем умыслом, чтобы мы были вместе, но не смотрели друг другу в глаза. Хотите курить? Пожалуйста, здесь это всячески приветствуется! А теперь давайте начнем с самого начала. Поведайте мне историю своей жизни.

Фил сглотнул.

— Извините, доктор Ромадка, я бы не хотел сейчас обсуждать свою жизнь. Дело в том, что со мной случилась неприятная история... вернее, это была галлюцинация, и я хочу послушать вас. Пожалуйста, истолкуйте ее, разложите по полочкам или что там принято делать в таких случаях.

Психоаналитик пожал плечами.

— Что ж, почему бы и нет. Рассказывайте.

Фил поведал Ромадке о том, что видел сквозь не до конца затемненное окно. Под властным взглядом психоаналитика, который умело дергал за нужные струны, он стыдливо признался, как подсматривал за соседками. Когда речь зашла о самой галлюцинации, Фила окатила новая волна первобытного ужаса, но в конце концов он сумел все рассказать.

Доктор Ромадка был приятно удивлен — словно ему показали редкое произведение искусства.

— Чудесно! — воскликнул он. — Нечасто выпадает возможность увидеть столь мощное воплощение подавляемых сексуальных фантазий. Сатиресса — или сатиретта, — готовая лихо отплясывать и одновременно дарить ласки... Мэри пришла бы в восторг и непременно захотела бы сделать такую куклу... — Он вздохнул и замер в восхищении. — Впрочем, я, разумеется, не жду, что вы сможете или захотите оценить художественную сторону продуктов своего подсознания. Вам надо установить причину, источник. Скажите, Фил, вы когда-нибудь видели лошадь?

— Один раз, в цирке.

— Греческой мифологией интересуетесь?

— Не особо.

— А видели телесериал «Девушка-жеребенок», музыкальную секседию «Лошадиный переполох» или старинный фильм «Фантазия»?

— Не припоминаю.

Психоаналитик задумчиво кивнул.

— Говорите, шерсть была распределена по всему туловищу, как узкая сорочка с открытой грудью? А ноги были прямые, как палки, с копытцами на концах?

— Не совсем так. — Фил описал изящные и стройные надкопытья девушки.

— В остальном она выглядела как самая обычная девушка? Если не считать ушей, как у фавна?

— Нет, — подумав, ответил Фил. — Бедра у нее мощные, словно она каждый день скачет галопом. Руки мне сейчас кажутся чересчур длинными, хотя тогда я это не отметил. А верхняя часть тела немного выдается вперед, если вы меня понимаете, и сзади получается прямо-таки круп. Но все же ее фигуру не назвать лошадиной.

— Великолепно! — радостно вскричал психоаналитик. — Фил, вы снабдили свое видение не только лошадиными ногами, но и всеми необходимыми поправками в анатомическом строении, которых потребовало бы от лошади прямохождение. — Он улыбался слегка рассеянно, будто зачарованный творческими способностями изобретательного человеческого подсознания.

— Так что же с моим рассудком? — спросил Фил. Не будь он встревожен, он бы уже разозлился. — Что со мной не так?