Она улыбнулась.

«Я все думала, когда ты решишься».

Мне стало хорошо. Я прощался со всем миром — зато держал ее за руку.

Снова был теплый осенний вечер. Мы вошли в Ардли-парк. Там царила темнота, но рекламные щиты подсвечивали небо желтовато-розовым.

Мы долго гуляли по парку. Она молчала и не смотрела на меня, но я видел, как дергаются ее губы, и через некоторое время ее ладонь на моем предплечье напряглась.

Мы остановились посреди лужайки. Она опустилась на траву и потянула меня за собой. Положила руки мне на плечи. Я всматривался в ее лицо. Сияние в небесах придавало ему призрачный желтовато-розовый оттенок. Голодные глаза казались черными провалами.

Я возился с ее блузкой. Она отвела мою руку в сторону, не так, как делала в студии.

«Я хочу не этого», — сказала она.

Сперва я расскажу вам, что сделал потом. Затем расскажу, почему я это сделал. А затем — что она сказала.

Сделал я следующее: я убежал. Я плохо помню подробности, потому что мне было дурно, и розовое небо кружилось за темными деревьями. Но через некоторое время я выбрался на освещенную улицу. На следующий день я закрыл студию. Когда я запирал дверь, внутри надрывался телефон, а на полу валялись нераспечатанные письма. Больше я ни разу не видел Девушку во плоти, если можно так выразиться.

Я сделал это потому, что не хотел умирать. Не хотел, чтобы из меня высосали жизнь. Вампиры бывают разные, и кровопийцы — не самые худшие из них. Если бы не эти приступы дурноты, и не Папаша Мюнш, и не лицо в утренней газете, я бы последовал за всеми прочими. Но я понял, с чем столкнулся, когда еще была возможность спастись. Я осознал, что откуда бы она ни взялась, чьим бы творением ни являлась, это было воплощение ужаса, крывшееся за яркой рекламой. Она — та улыбка, что заставляет пускать на ветер деньги и жизнь. Она — те глаза, что манят и манят за собой, пока не приведут к гибели. Она — то недоступное создание, ради которого расстаешься с последней рубашкой. Она — существо, что забирает все и ничего не дает взамен. Помните об этом, когда вожделеете ее, глядя на лицо на рекламных щитах. Она — соблазн. Она — приманка. Она — Девушка.

А вот что она сказала: «Я хочу тебя. Хочу твои успехи. Хочу все, что делает тебя счастливым и причиняет тебе боль. Хочу твою первую девушку. Хочу тот блестящий велосипед. Хочу ту взбучку. Хочу ту камеру-обскуру. Хочу ноги Бетти. Хочу синее небо, полное звезд. Хочу смерть твоей матери. Хочу твою кровь на мостовой. Хочу губы Милдред. Хочу первую фотографию, которую ты продал. Хочу огни Чикаго. Хочу джин. Хочу руки Гвен. Хочу, чтобы ты хотел меня. Хочу твою жизнь. Накорми меня, детка, накорми».

Внезапно Джо Слэттермилл понял, что если сейчас же не выберется отсюда, его голова взорвется и осколки черепа шрапнелью изрешетят заплаты, что скрепляли ветхое жилище, напоминавшее домик из огромных деревянных карт, покрытых штукатуркой и обклеенных обоями. Впечатление портили только печь, духовки и дымоход на другой стороне кухни.

Вот они были незыблемыми. Печь доходила Джо до подбородка, а шириной вдвое превышала высоту, и в ней ревел огонь. Сверху располагались квадратные дверцы духовок — Жена Джо пекла на продажу. Над духовками вдоль всей стены тянулась полка, куда не дотягивалась его Мать и больше не мог запрыгнуть Мистер Задира. Полка была уставлена всевозможными древностями, однако те, что были не из камня, стекла или фарфора, настолько ссохлись и потемнели от жара, что напоминали скукожившиеся человечьи головы либо черные золотые шарики. На одном конце теснились квадратные бутылки джина, принадлежавшие Жене Джо. Над полкой висела старая хромолитография; она располагалась слишком высоко и была слишком грязной от копоти и жира, а потому понять, что представляли собой завитушки и длинный сигарообразный силуэт, не представлялось возможным: это мог быть пароход с карапасной палубой, пробивающийся сквозь шторм, или космический корабль, бороздящий вихри несущейся со скоростью света космической пыли.

Стоило Джо сунуть ноги в ботинки, как Мать догадалась, что он затевает.

— Опять собрался на улицу, — проворчала она с осуждением. — Снова набил карманы денежками, чтобы спускать на грехи.

И Мать вновь зачавкала длинными полосками мяса, которые неуклюже отрезала правой рукой от тушки индейки, стоявшей рядом с невыносимым жаром печи. Левую руку Мать держала наготове, чтобы отгонять Мистера Задиру, который сидел неподвижно и таращился на нее, желтоглазый и тощий, подергивая длинным шелудивым хвостом. В грязном платье, полосатом, как бока индейки, Мать Джо напоминала скрюченный коричневый мешок с комковатыми пальцами-веточками.

Жена Джо, стоявшая перед центральной духовкой, тоже сразу все поняла и улыбнулась ему через плечо, глядя на него пустыми глазами. Прежде чем она захлопнула дверцу, Джо увидел внутри две длинных, плоских, узких, подровненных буханки и одну высокую, округлую. Его Жена в фиолетовом халате была костлявой, как смерть. Она не глядя протянула длинную тощую руку к ближайшей бутылке джина, отхлебнула и снова улыбнулась. И хотя она не произнесла ни слова, Джо услышал: «Ты снова пойдешь шататься и играть в кости, и напьешься, и подцепишь шлюху, и вернешься домой, и побьешь меня, и отправишься в тюрьму», — и вспомнил, как в последний раз сидел в темной, унылой камере, а она явилась при свете луны, озарявшем желто-зеленые шишки на ее узком черепе, оставшиеся после его побоев, и шепталась с ним через крошечное заднее окошко, и просунула ему сквозь решетку полпинты.

И Джо точно знал, что в этот раз будет только хуже, но все равно поднял себя вместе с тяжелыми, глухо позвякивающими карманами и зашаркал прямиком к двери, бормоча: «Схожу-ка брошу кости, вверх по шоссе и обратно», — крутя согнутыми шишковатыми руками, точно гребными колесами, желая показать, что это шутка.

Выйдя на улицу, он на несколько секунд придержал дверь. Наконец закрыл ее, испытывая глубокую тоску. Раньше Мистер Задира выскочил бы вместе с ним в поисках драк и кошек на крышах и заборах, но теперь большой кот предпочитал оставаться под крышей, шипеть у огня, таскать индейку и уворачиваться от метлы, раздражая и подбадривая женщин-домоседок. За Джо последовали только чавканье Матери и ее прерывистое дыхание, звон бутылки, возвращенной обратно на полку, да скрип половиц под ногами.

На кромешно-черной изнанке ночи мерцали ледяные звезды. Некоторые двигались, словно раскаленные добела следы космических кораблей. Внизу весь городишко Железный Рудник, казалось, загасил огни и отправился на боковую, оставив улицы и пустыри невидимым ветрам и призракам. Однако Джо еще не вышел из полусферы затхлых, сухих запахов изъеденной червями столярни, и, слушая, как шуршит под ногами сухая трава, он вдруг подумал, что глубоко внутри давным-давно спланировал устроить все так, чтобы он, и его дом, и Жена, и Мать, и Мистер Задира отправились в мир иной вместе. То, что кухонный жар до сих пор не спалил рассохшееся строение, было настоящим чудом.

Ссутулившись, Джо тронулся в путь, но не по шоссе, а по грязной дороге, что вела мимо кладбища «Кипарисовая лощина» к Ночному Городу.

Этой ночью ветра были мягкими, но необычно беспокойными и переменчивыми, словно вопли лепреконов. Они шелестели чахлыми деревцами за покосившимся беленым забором «Кипарисовой лощины», и казалось, будто те поглаживают свои моховые бороды. Джо чувствовал, что призраки встревожены не меньше ветров, носятся печальными блудливыми толпами, не зная, выбрать ли жертву здесь или уплыть прочь. Среди деревьев беспорядочно мерцали вампирьи огни, точно умирающие светлячки или гибнущий космический флот. Тоска стала еще глубже; Джо захотелось свернуть с дороги, улечься в первую попавшуюся могилу или устроиться под накренившимся могильным камнем — и лишить Жену и прочих спутников жизни общей судьбы. Он подумал: Пора бросить кости, пора бросить кости и уснуть. Но пока он размышлял, просевшие распахнутые ворота остались позади, а вместе с ними и бессмысленный забор, и Хибары.