На его лице лежала печать той мучительной любви, которую я так отчаянно пыталась разделить с ним. Но эта любовь вовсе не была моим щитом. Напротив. Она была отягчающим обстоятельством.

Руна сидела у Айдена на груди и горела красным. Я знала, что это значит. Он стал для меня опасен. Чуйка, воспитанная годами нелюбви, говорила, что этот Айден больше не слышит меня.

— Я же говорила, что легкомысленная.

Айден поднял пальцем мою голову, вынуждая смотреть ему в лицо. Он даже не услышал моих слов.

Наверное, он все понял ещё там, в саду, когда я попросила подарить мне флацию. Или раньше. В тот день, когда впервые сказал мне «только в рамках обязанностей». Я ведь не учитывала, насколько Айден умен. Я влюбилась до такой степени, что перестала анализировать его поведение, тогда как Айден никогда не выключал холодную голову.

Конечно, я была подозрительной. Я была подозрительной с самого начала. Черная маг такой силы, что сумела восстановить глаза, а после вернуть им зрение с одной стороны, и черный маг такой силы, что сумел поймать самого сильного дракона Вальтарты — с другой. Очень сложно поверить, что маги такой силы ходят по этой земле косяком.

Как давно он… знает?

— Я скажу почему, милая, — его сладкая прощальная нежность легла на губы маленьким ожогом. — Также легко, как ты обманула Абеля, после ты обманула и меня. Неважно кому служить, верно? Важно, сколько заплатят за работу. Будучи пойманной и изобличенной, ты направилась к замку, просто потому что знала, где меня держат. И кто меня держит. Поэтому так легко меня нашла, так легко вытащила и даже сумела вылечить. Ты знала о Фалашах достаточно, чтобы не просить договор и заполучить мою милость. Полагаю, ты надеялась спасти свою жизнь, раз уж твои человеческие хозяева от тебя отвернулись.

— Это не так, — сказала мертво, но Айден не услышал и это.

— Мой брат мертв, Сопределье, возможно, разграблено в мое отсутствие, погибли сотни Золотых сынов. Мой долг — покарать убийцу, но мой долг отдать милость своей спасительнице.

Он наклонился ниже. Я могла бы коснуться его губ, говорящих такие жесткие вещи.

Его рука легла мне на горло, некрепко сжав.

— Ну так проси. Я уважу твою просьбу перед смертью.

Сердце в груди дернулось и остановилось. Я, не отрываясь, смотрела ему в лицо.

По-бе-речь-ся.

Я же знала, что так будет.

«Попроси, — жестко приказала Марибет. Она сидела у меня в кармане и могла только по голосам понять, что происходит снаружи. — Его дракон в ярости и не станет слушать твоих оправданий. Но он все ещё влюблен в тебя. Просто проси».

Проси.

Слово-то какое.

— Заключи мир с людьми, — сказала равнодушно. — Хороший мир, тот, о котором ты мечтал до того, как тебя предали.

Губы у Айдена беспомощно дрогнули.

— Ты не попросишь жизнь? Думаешь, мне не хватит духу уничтожить свою спасительницу?

— Надо совершать перед смертью добрые дела, — напомнила без улыбки. — В рай попасть хочу.

Айден убрал руку и отступил. Губы сжались в скобу. Он щелкнул пальцами, убирая странный туманный полог, и повернулся к Ланду:

— Мы явим свою милость сей целительнице…

— Беатрис Венци, — подсказал Ланд. — Донна. Дочка графская. Бывшая невеста Абеля Кальви. Глупая там была история, мне рассказали сразу три версии….

Ланду хватило совести замяться, и Айден отвернулся.

— Мы явим свою милость сей целительнице. С этой секунды Беатрис Венци выкупила грех предательства, но смерть императора Вальтарты нельзя искупить. Отныне ей надлежит жить, молиться и умереть в монастыре для опальной знати. Ни к чему графской дочери коротать дни среди черни.

Он шагнул ко мне.

Рука легла на горло. Пальцы прошлись по коже, словно пытаясь отыскать зубцы перевернутой короны.

— Прощай, Беатрис Венци, — Айден убрал руку и повернулся к Ланду. — Уведи.

Он толкнул меня в грудь, словно я была картонным солдатиком, вставшим у него на пути, и прошагал мимо.

Сердце противно сжалось, а голова сделалась пустой и легкой, как воздушный шарик.

Я понимала, что если Айден сочтет меня виновной, то обойдется со мной по-настоящему жестко. Особенно теперь, когда мое так называемое предательство косвенно привело к смерти императора и всеобщей бойне. Но играть с этой мыслью, как с опасной, кусачей, но уже прирученной змейкой, совсем не то, что действительно оказаться объектом драконьей ярости.

«Не проси, — поменяла показания Марибет. — Его дракон совсем свихнулся. Колотится, как магия, запертая в бутылке, требует спасти тебя, но он не слушает своего зверя. Он… страшный. Я ведь предупреждала».

Ланд — наверное, это был Ланд — поймал меня за плечи и потащил к выходу. Я не сопротивлялась. У выхода взгляд поймал мое собственное, белое от шока лицо, в осколке зеркала. На горле осталась только легкая красная полоса, а вот самой короны не было. Наверное, Айден убрал ее. Такова была его формальная милость.

Ланд выволок меня за ворота, где песчаный вихрь мгновенно окатил меня с головы до ног и почти полулетом проволок до дальних холмов. После, без улыбки, приставил к горлу клинок.

— Окрутила Его Светлость, жалкая магиня, полагая, что избежишь ответа. Но его нелегко обмануть, верно?

От красивого мажористого мальчика с бронзовыми глазами и кукольной красотой не осталось и следа. Передо мной был опасный молодой звереныш, от которого пахло будущей кровью. Вероятно, моей.

— Ты должна ответить за свое преступление, грязная женщина!

— Какое преступление? — спросила вяло. — Айден Фалаш жив, я спасла его зрение. Со дня на день он снимет ленту и будет видеть. Благодаря мне.

Лезвие дрогнуло, царапнув кожу.

— Ты… сумела спасти его зрение?

Я промолчала. Проверить мои слова не составляло труда для того, кто действительно хотел бы их проверить.

— Тебя ждет монастырь Пречистой Элоизы, — сказал он, поколебавшись. — Его Светлость предпочитает решать проблемы с женщинами этично.

Я закрыла глаза.

Слышала я про монастырь Пречистой Элоизы, стоявший на стыке Вальтарты, Италики и Альганы — ещё более косной страны, чем Италика. И это был не просто какой-нибудь нормальный монастырь, где девы с утра до ночи бьют поклоны, а в перерыве между молитвами выращивают брюкву и редис.

Туда брали дев лишь от высоких покровителей, и те жили в голоде, холоде и труде, пока бог не прибирал их к себе. Бог обычно прибирал их довольно быстро. Как правило, таким образом решали вопросы наследования, опозоренных дочерей и неудобных вдов. И, видимо, неудобных свидетелей.

Про монастырь в народе шутили, что в стенах проделали вход, а выход сделать забыли. Монастырь охранялся магически, и любая беглянка имела удовольствие умереть в мучительных конвульсиях. Круглогодично над монастырем висел сизый трупный дым. Кладбищенской земли не хватало, и почивших жгли в печах, как кроликов.

Наверное, что-то отразилось у меня на лице, потому что Ланд дрогнул. В бронзовых глазах мелькнула неловкость.

— Возможно, первое время он будет посещать тебя, — сказал и отвел взгляд. — Ты добилась своего, вея. Ты проживешь ровно столько, сколько продлится его интерес, а после я тебя уберу.

Я моргнула, пытаясь понять. Я все ещё молчала, когда Ланд шагнул ближе, вплотную. Острие клинка легло в гнездо ключицы.

— Но если ты думаешь, что сумеешь оморочить его дважды, то ошибаешься, — острие продавило кожу, и тонкая красная полоска стекла на лиф платья. — У него есть истинная, и она далеко не та девица, с которой тебе по силам тягаться. Совет одобрил помолвку Его Светлости с Ланданой из клана Варх два года назад.

Истинная?

Я читала об истинных. Там, внутри собственной покалеченной головы, спустившись сознанием в древние книги. Это такая женщина, без которой не можешь ни есть, ни спать, ни спать с другими женщинами. Любовь, как морок. Как болезнь. Диагноз «навеки твой».

Его остроумная Светлость очень мало походил на такого влюбленного. Дозировка чистой и светлой любви к своей неведомой избраннице была в нем ничтожно мала.