Конечно, все будет хорошо! Трудности, они временные. И Илья, и я, и девочки мои — мы сильные, мы справимся!

Я мучилась угрызениями совести ровно до вечера: а перед ужином Станислава заявилась домой мокрой насквозь. Свалилась в пруд. Утонуть не утонула, даже воды не нахлебалась, там глубина, наверное, ей по пояс. Но платье (шерстяное, светло-серое с прелестной вышивкой на корсаже и манжетах) было все в тине, один ботинок утонул, пальто тоже изрядно пострадало. И черт бы с ней, с одеждой (хотя новые вещи мы себе теперь позволить не можем), так ведь на улице далеко не лето! Градусов шестнадцать по Цельсию!

Нянька не уследила. На минуточку только отвлеклась… И это у нее сотового телефона нет!

Каюсь, на няньку, розовощекую рослую Татьяну, я злобно нарычала. Куда смотрела, дура? Не так уж много у нее забот — готовить не нужно, стирать, полы мыть от нее не требуется. Только следить, чтобы Стаська раздетой на улицу не выбегала, по деревьям не лазала да в пруд не прыгала.

— Ванну горячую, живо! Стаська, а ну раздевайся!

— Да мне не холодно вовсе, мамочка!

— Я не спрашиваю, холодно тебе или нет. Снимай мокрую одежду. Ксана, чистую простынь и чаю с медом и лимоном! Слава Богу, Илья уехал уже… Он бы тут зверствовал.

Татьяна тихо ахнула и закрыла лицо руками.

— Да уж, Илья Александрович Таньку бы такими словесами покрыл, — злорадно усмехнулась Ксанка. — Мало бы не показалось. Он свою доченьку больше жизни любит!

Я тоскливо вздохнула и напомнила:

— Ванну. И чай.

— Уже бегу, — засуетилась Ксанка. И рявкнула на дрожащую няньку: — Чего встала, убогая? Раздевай барышню! Видишь же, она вся дрожит!

Здесь, в поместье, принимать ванну каждый день не выходило. В городе уже повсеместно проведен водопровод, даже в бедных кварталах проложены трубы с холодной водой. А в гостиницах и домах побогаче и вовсе в подвалах и цоколях установлены нагревательные баки. У нас же вода имелась только в колодце. Федот и Ксанка таскали ее ведрами, наливали в большую медную ванну, а потом под ванной растапливалась специальная печь. Этакий котел на ножках — можно кинуть в воду морковку и сельдерей да наварить супу. Стучавшую зубами Стаську запихнули в этот котел и сунули ей в руки железную чашку с целебным напитком.

— Может, ей еще горячего вина дать? — озабоченно спросила Ксанка.

— Алкоголь — ребенку? Рехнулась?

— Так разбавленного же. С перцем.

— Ромашки лучше завари. Липы. Чего у нас еще из травок есть?

— Мать-и-мачеха.

— Вот, и ее тоже. И горчицы в носки.

— И грелку в постель, — деловито закивала Ксанка. — Сделаю, АннВасильн.

Стаська, глядя на меня, тихо захихикала. Я только вздохнула:

— Горе ты мое, зачем в пруд полезла?

— Лягушек хотела поймать.

— А зачем тебе лягушки?

— Криске в постель подложить. Вот бы она орала знатно!

— Стася, так делать нельзя.

— А бабушка рассказывала, что папа так тетю Амелию в детстве пугал.

Я только скрипнула зубами. И когда только мать Ильи успела такое рассказать ребенку? Нашла, чем хвастаться! Неужели других тем не было? Ведь можно было вспомнить, что Илья всегда любил учиться, что с детства не боялся никакой работы, было дело, даже в пастухи нанимался, чтобы заработать денег. Так нет же, раз за разом я слышала о том, как ее сын сбегал с уроков летом (а кто из детей жаждет учиться, когда за окном жара?), как пакостил сестре, как заблудился в лесу…

Нет, мою бывшую свекровь я узнаю в любом мире!

— Стасенька, я запрещаю тебе обижать Кристину, — сказала я твердо. — На первый раз прощаю — тем более ты сама себя наказала. А в следующий раз возьму розгу. И запру тебя в детской на неделю.

— А Криска мне в постель червяка положила! — тут же принялась ябедничать дочь. — А еще у нее в книжке, розовой такой, с золотыми буквами, хранятся чьи-то письма, но я не знаю, чьи, потому что книжку она прячет в шкатулке, а шкатулка заперта. Я пыталась открыть ножиком, но Татьянка увидела и нож отобрала у меня.

Еще и нож! И снова — нянька не уследила! В самом деле, пора с ней расставаться.

— АннВасильна, там Танька ревет, — сунула нос в мыльню Ксанка. — Говорит, что ее выгонят из дома теперь.

— И выгоню! — фыркнула я. — Пусть новую работу ищет.

— Ура! — пискнула Стаська. — Пусть уезжает! Она злая. Кукол моих отбирает, рисунки рвет, а еще щиплется и говорит, что я — глупая ябеда.

— А я Стасеньке вина принесла, — пробормотала Ксанка, вздыхая. — С перцем и травами.

— Нельзя детям алкоголь, — буркнула я, отбирая у горничной большой стеклянный кубок. — А мне можно. Ух!

Я не люблю красное вино. Я и белое не очень уважаю, разве что шампанского глоток могу себе позволить под новый год, но теперь нервы у меня не выдержали. Я отхлебнула горячую багровую жидкость, поморщилась — фу, какая кислятина! — и сделала еще глоток. Вроде бы даже полегчало. Во всяком случае, я мигом согрелась, трясти меня перестало.

— Ну все, Стаська, вылезай из ванны и в постель. Ксан, а платье спасти удастся?

— А то ж. Пруд ведь всего навсего, не яма с навозом. Прополощу да почищу, будет как новенькое. Ботинок только жалко, разве ж его теперь найдешь? В чем теперь барышня бегать будет?

— Так от Кристинки какая-то обувь, должно быть, осталась?

— Только негодная если. Хорошую-то вы велели моей Ульянке отвезти.

— Что, дырявая?

— Да нет, почти что целая. Дюже страшненькая только, поцарапанная да уже и не модная.

— На новую у нас денег нет, — пожала я плечами. — Будет Станислава в старых ботинках пока ходить.

Глаза дочки немедленно наполнились слезами. Я хорошо знала, какая она у меня модница. Если Кристинка просила дарить ей на именины краски, кисти да фарфоровых кукол, то Стаська требовала колечки, сережки и нарядные платья. В другое время я бы, конечно, сорвалась в город за новыми ботинками. Скорее всего, я через пару дней так и сделаю. Денег нет? Не беда, продам какое-нибудь из своих старых украшений. Но пока пусть Стаська немного пострадает, ей полезно. В следующий раз в пруд не полезет. Может быть.

— Ксан, а еще вино есть?

А ботинок, кстати, Федот нашел. Ксанка его выполоскала, натолкала внутрь старых газет да повесила в кухне сушиться. Пообещала, что будет как новенький.

Мебель от Донкан-Кичигиной привезли через три дня, вместе с ней приехали и кое-какие инструменты. Я тут же выкинула из головы все ненужные переживания и, надев самое ветхое из зимних платьев, а поверх — старый Ксанкин передник, тут же расставила стулья на заднем дворе. На улице было уже не лето, но дожди еще не начались, днем на солнышке не так уж и холодно, и я, с помощью ломика, киянки и такой-то матери, быстренько разобрала на составляющие все четыре стула. Буфет все же не рискнула — велела поставить в сарай. Его до непогоды точно не успею обработать. А стулья — это же быстро и увлекательно!

Деревянные части стульев некогда были покрашены в красивый сливочный цвет, но покрытие уже потеряло свой лоск, изрядно потерлось и поцарапалось. Рассохся клей, стулья все до единого шатались. Ткань сидений даже очищать не было смысла, только под перетяжку.

— Нынче в моде голубые и алые тона, — сообщила Кристина, которая с любопытством наблюдала, как я пытаюсь очистить слой краски с помощью цикли. — У тети Амелии новая гостиная, там вся мебель красного дерева, а портьеры — голубой бархат.

— Какое мещанство.

— Ну нет, у нее все со вкусом! Жаль, что ты не видела. И мои акварели висят в гостиной, это так приятно!

— Ну-ну. Крис, у тебя растворитель есть? Для красок?

— Керосин. Или бензин. В гараже имеется.

— Э-э-э… — я почесала нос и задумалась.

Растворяет ли керосин краску? В моем мире химическая промышленность куда более развита. У меня были специальные растворители, кислотные. Тут такого, конечно, не найти. Как не найти и шлифовальных машинок. Ничего, я и наждачкой справлюсь. Ручная работа — она успокаивает нервы. Хотя у Аннет нервная система куда прочнее, чем была у меня раньше. Это потому, что она на заводе не работала и телевизор не смотрела. Еще экология, конечно: свежий воздух, крепкий сон, только натуральная пища. И, разумеется, наличие прислуги. Когда не нужно каждый день готовить, стирать и мыть полы, жить все же веселее.