— Да ничего бы не сказала. Не понимаю, почему вы ее так боитесь? Она вполне разумная женщина. И отец мне ваш понравился, он честный мастер, причем вполне преуспевает в своем деле. Семья хорошая, жена весьма приятная. А с Наташей вы, кстати, очень похожи на лицо, только у нее глаза темные, а у вас голубые, как у отца.

Я на это чудное наблюдение промолчала. Обсуждать достоинства младшей сестры мне не хотелось. Ей чуть больше повезло в жизни, чем Аннет. Она любима и бабушкой, и матерью с отцом. Она замужем. Работает честно и довольно успешно, вероятно, имеет и талант, и должное трудолюбие. Дом в наследство ей отписан, на улице она не останется никогда. Всего этого у меня нет, ну, кроме таланта и упорства, конечно. Наверное, я даже Наташе завидовала. Но зла ей не желала. Пусть будет счастлива и любима.

Я же справлюсь. У меня тоже есть замечательные дочери. Имеется крыша над головой. И даже Илья Александрович, при всех его недостатках, не такой уж и плохой человек. Откровенно говоря, таких мужчин еще поискать. Мы, кажется, можем с ним быть друзьями. Или даже любовниками. Ну не хочет он на мне жениться, так я переживу. Тем более что я и сама справляюсь со своей жизнью.

— Я думаю, что нам пора возвращаться в Вышецк, — заговорил Илья, когда мы ехали под дождем домой. Точнее — в дом его сестры. — Стася совсем уже здорова. Ей нужно вернуться к учебе. Да и погода уже… еще немного, и зарядят дожди, размокнут все дороги. Так что или уезжаем в ближайшие дни, или вы остаетесь до первого снега.

— Вы?

— Мне нужно на завод. Кажется, дела начинают налаживаться. Я думаю, что обойдусь и без богатой невесты. К тому же девочки меня не простят, если я снова женюсь.

— Дело ваше, — равнодушно ответила я, удивляясь вспыхнувшему в груди ликованию. — Обойдетесь так обойдетесь.

— Да я и не собирался, если честно, — неожиданно добавил Илья. — Ляпнул тогда, чтобы вас разозлить. Вы хоть немного ревновали, Анна?

— Нет, — буркнула я, чувствуя, как вспыхивают щеки. — Нисколько. Вы — взрослый мужчина, вольны жить как считаете нужным. Тем более если нас из дома не выгоняете.

Он тихо фыркнул:

— Разбиваете мне сердце, дорогая.

— Разве у вас есть сердце? Хотя, наверное, есть. Детей-то вы любите. И сестру свою. И родителей. И завод.

По логике вещей сейчас этот человек должен был продолжить, что и меня он все еще любит. В глубине души я этого и ждала, и боялась. Но он молчал, и я прикусила губу, чтобы скрыть разочарование. Однажды Илья уже все сказал. С чего я взяла, что он изменился?

— Знаете, я не хочу в театр, — вздохнула, выбираясь из автомобиля и забегая в дом. Дождь все-таки хлынул, да такой яростный, что подол платья сразу же потяжелел от воды. — Устала.

— Вот и отдохнете, — нисколько не пожалел меня Илья. — Если вы не пойдете, девочки сильно расстроятся. К тому же я не уверен, что смогу один управиться со Стасей, ее иногда… несет.

Тут он был прав. Мне бы, наверное, и хотелось, чтобы он на своей шкуре испытал все прелести общения с закусившей удила Стаськой. Верно Илья подметил — порой ее несет, словно взбесившуюся лошадь. Как, впрочем, и любого избалованного донельзя ребенка. И у него совершенно нет опыта усмирения дочери, даже наоборот. В те моменты, когда Станислава показывала характер, Илья злился, громко ругался и крепко на дочь обижался. Они были так похожи, эти упрямцы, не смотря на то что Стаське девять, а Илье за сорок! Одинаково хмурились, одинаково морщили носы, одинаково топали ногами.

Да, если Стаська решит устроить собственное представление в театре, Илья опозорится на всю Москву! Видимо, и вправду никуда не денешься, придется ехать с ними. Тем более что девчонки уже вовсю готовились к выходу в свет: наряжались, вплетали ленты в волосы, приставали к несчастному Георгу, требуя ответить, кто из них красивее.

Я сменила платье, и мы поехали — впервые всей семьей (включая старшего сына). Как ни странно, все прошло гладко. Стаська вела себя идеально, Кристина — как всегда безупречно. Представление мне понравилось. Илья был галантен, подавал руку, обнимал меня за плечи, тихо, но метко комментировал перипетии сюжета, заставляя меня сдавленно хихикать. В чем же подвох? Почему мне было так неспокойно? Не может же все идти гладко, так не бывает в моей жизни!

И гром грянул, да такой, которого я даже представить не могла. Мы уже покидали здание театра, как я услышала внезапное:

— Ираиде Михайловне осенью стукнуло восемьдесят шесть лет! Солидный возраст, конечно. Хотя я видела ее на прошлой неделе, она была полна сил!

— Жаль ее, много хорошего она сделала для Москвы.

Я остановилась, оглянулась на двух пожилых кумушек.

— Премного извиняюсь, вы сейчас про госпожу Колпацкую? — нарушая все приличия, спросила я.

— Да-да.

— С ней что-то случилось?

— Она умерла нынче ночью.

Мне сдавило грудь, стало трудно дышать.

— Как? Почему? Еще вчера я с ней встречалась, Ираида Михайловна была совершенно здорова!

— Кто знает, дорогая! Возраст, должно быть? Мало кому удается дожить до столь солидных лет в здравом разуме. Господь был к ней так милостив… А вы были близки с Ираидой Михайловной?

В глазах старушек мелькнуло острое любопытство. Я пробормотала извинения и выбежала из театра на площадь, где меня уже искали Илья и дочери.

— Анна, куда вы пропали?

— Колпацкая умерла сегодня ночью, — сообщила я.

— Мне жаль. Но такова жизнь. Когда похороны?

— Я ничего не знаю, — прошептала я, стискивая кулаки.

Все пропало! Все мои планы рухнули! Еще вчера я была уверена, что весной перееду в Москву, но теперь кончено. Ничему этому не бывать. У меня вновь нет работы, нет никаких перспектив. Как же обидно!

Записку от Тимофея Колпацкого принесли на следующее утро. Нас желали видеть на похоронной службе, а после — на поминальной трапезе. Эта записка вызвала у меня жгучие слезы. Как же мне было жаль Ираиду Михайловну, но пуще того я жалела саму себя. А еще у меня не было черного платья, а впрочем, Илья посоветовал надеть шляпку с черной вуалью и черное же пальто. Для службы в храме этого вполне достаточно, ведь покойная не была мне родственницей.

— Вы пойдете со мной? — нервно спросила я.

— Конечно. Не могу же я оставить вас одну в таком состоянии! К тому же на службе непременно будет этот хлыщ Жуков. Не хочу, чтобы он вас снова обидел.

Я только отмахнулась. Про Жукова я и думать забыла. До него ли теперь! Он не стоил ни моих мыслей, ни забот.

Отпевание госпожи Колпацкой проходило, разумеется, в ее любимом храме святой Марфы, а службу вел хорошо знакомый мне отец Николай. Проводить Ираиду Михайловну в последний путь пришло так много народу, что маленькая церковь не вместила всех желающих. Нам «повезло» — Тимофей Иванович лично встретил меня и Илью на площадке, выделенной для парковки автомобилей, и провел в храм через маленькую боковую дверь.

— У меня будет к вам серьезный разговор, Анна Васильевна, — шепнул мне сын Колпацкой. — Вы будете на поминальном ужине, да?

— Разумеется.

— Вот и славно.

Дым свечей, от которого першило в горле, тяжелый запах ладана, негромкое пение, речь священника о неоспоримых благодетелях покойницы — все это тревожило и угнетало. От спертого душного воздуха пот струился по вискам, в глазах темнело. Какая-то женщина упала в обморок. Многие плакали, громко, надсадно, заглушая голос святого отца. Я пробралась к бледной и печальной Аделине, осторожно взяла ее под руку. Подруга тут же повисла у меня на плече. Ей тоже было нехорошо, но она стойко выстояла всю службу. На свежий воздух мы выходили с нескрываемым облегчением, и даже мелкая серая морось показалась мне истинной благодатью.

— Мои соболезнования, дорогая. Все это так внезапно! — сказала я подруге.

— Смерть всегда внезапна, — тихо ответила она. — Но Ираида Михайловна давно была готова покинуть этот бренный мир. Она заранее оставила и завещание, и уйму распоряжений, и даже подготовила для себя похоронный наряд. Анечка, милая, прошу, поедем со мной, мне нужно проверить, готова ли трапеза…