Насколько я могла судить, Ираиде Михайловне было уже прилично за восемьдесят. Тучная, даже грузная, очень высокая для женщины, она сохранила полную ясность ума и живость характера.

— Ты так испуганно на меня смотришь, Анечка, — басом хмыкнула старуха. — Не бойся, ругать не буду, только хвалить.

— Да я и не боюсь, — пожала я плечами. — Спросить хотела: вы ведь с юга? Глаза у вас темные. Должно быть, в юности вы были жгучей брюнеткой?

— Да, я с Азовска. Но в Москву приехала едва ли не в младенчестве и считаю, что моя родина — здесь, в столице.

— И все же южная кровь в ваших жилах куда горячее нашей северной водицы.

— Считаешь, что я слишком шумная? — мгновенно догадалась старуха. — Ты права. Северные женщины — они другие. Молчаливые, терпеливые, себе на уме. А я сразу говорю все, что думаю, камень за пазухой не держу. Если уж люблю — то всем сердцем, а ненавижу — так до смерти. И вот ты, Анечка, мне понравилась очень.

Я только хлопнула глазами от неожиданности.

— Да не стой столбом, садись уже. Куда удобнее, туда и садись, хоть на стул, хоть на диван. И слушай меня внимательно.

Я послушно опустилась на диван, довольно потертый, но вполне удобный.

Надо признать, что кабинет госпожи Колпацкой выглядел так же грандиозно, как и весь ее дом. Одна из стен вся была занята книжными шкафами, впрочем, толстые корешки книг с золотым тиснением выглядели новенькими, нетронутыми. В углу на тяжелой гранитной тумбе стояла громоздкая серебряная ваза. На стене возле двери висели два портрета в тяжелых овальных рамах. Вероятно, весьма красивая темноволосая девица на одном из них — это сама Ираида Михайловна в юности. Определенное сходство, пожалуй, присутствует. Второй, должно быть, ее супруг.

Бюро красного дерева сверкало лаком и золотом подсвечников, на массивном письменном столе царила пустота, лишь резная шкатулка да золотая чернильница украшали полированную столешницу. Вряд ли кабинет использовался по назначению. Во всяком случае, ни бумаг, ни тетрадей, каких-то папок я не увидела. Пыли, впрочем, тоже не было, все блестело чистотой.

— Прямо тебе скажу, Анечка, я уже старая. Мне пора на погост, но вот ведь беда — столько всего еще не сделано! Да и оставить дела не на кого. Должно быть, поэтому Господь мне силы каждый день и дает, что заменить меня не кем. Я ему на этой земле нужна. Как ты считаешь, сколько мне лет?

— Восемьдесят?

— Восемьдесят шесть, моя дорогая. У меня две дочки и сын. Сын — хороший, добрый, исполнительный, но мозгов у него, прости-господи, как у домашнего пса. Прикажешь — выполнит точь-в-точь. А не прикажешь, так будет сидеть ровно. На Адельку я возлагаю определенные надежды, она — девочка умная, деловитая. И внуки у меня хороши, да больно малы еще. Дочки же непутевые, ну да ладно, девкам простительно. Да и есть в кого, отец-то у них был человек мягкий, уступчивый, вот они в него и пошли.

— Был? — сдуру ляпнула я. — Так ведь вы замужем.

— То третий мой муж, дорогая. И младше он меня на двадцать лет! Нет, Осипу я свои дела не оставлю, хотя он мне добрый помощник. По всему и выходит, что наследница моя — Аделина и ее мальчики.

Я промолчала, порадовавшись за подругу. Не уверена, что ей хватит характера, но зато и о хлебе насущном волноваться не придется.

— Зачем же я тебя позвала? А полюбила я тебя, Анечка, всею душой. Сначала пожалела, когда ты про мужика своего рассказывала, как он тебя бросил. А потом речь твою услышала и поняла: тебя мне Господь послал. Работы ты не боишься, за словом в карман не лезешь, а еще есть в тебе и честность, и доброта. Зверушек жалеешь, природу любишь. Не хочешь ли, Аня, ко мне помощницей пойти?

— Вы предлагаете мне работу? — уточнила я.

— Верно. В благотворительном фонде. Для начала нужно провести ревизию складов. Там много всякого лежит, что люди приносят. Нужно это все проверить да придумать, что делать дальше. Что-то починить да продать, что-то передать в больницы и сиротские приюты, что-то выкинуть, быть может. Сейчас у меня имеется свой швейный цех, там женщины коврики да одеяла шьют, ну об этом я уже за ужином говорила. Сама я на те склады уж несколько лет не езжу, ноги не ходят.

— Что же Аделину не отправили?

— А некогда ей. Аделька финансовым учетом занимается. У нее голова отлично соображает. А Елена, моя старшая дочь, держит несколько лавок с подержанным платьем. И не смотри на меня так — нет в Москве столько нищих, чтобы их с ног до головы одеть! Да и не нужны им зонтики, манто да перчатки. Фонд наш все вещи принимает, что несут. Что-то и на продажу идет, потому что деньги всегда нужны.

Я молчала, потому что прекрасно понимала позицию Колпацкой. С одной стороны, она права. С деньгами и добрым словом можно добиться куда больше, чем просто добрым словом. А с другой — большая часть выручки до бедствующего населения не доходила, оседая в бездонных карманах Ираиды Михайловны. Ей ведь нужно семью кормить, дом содержать и давать шикарные обеды. Насколько я помню, на воды Адель с сыновьями два раза в год ездила…

В молодости я бы с ужасом и презрением от предложения Колпацкой отказалась, посчитав ее дьяволом во плоти, но сейчас крепко задумалась. Жизнь научила меня не судить сгоряча. Я совершенно ничего не знаю об этих благотворительных фондах, но зато давно знакома с Аделиной. Она всегда была честной и доброй, и если уж участвовала в делах свекрови, то, наверное, все было не столь ужасно, как я себе нафантазировала. Не судите, как говорится, да не судимы будете.

К тому же мне и вправду не помешает работа.

— Ираида Михайловна, я вам очень благодарна за оказываемое доверие, — сдержанно заговорила я. — Признаюсь честно, ваше предложение мне по душе. Но вот ведь незадача: я живу в Верейске. У меня там дом. Кроме того, дети еще маленькие…

— Глупости не говори, старшая уже невеста, а младшей сколько… девять?

— Да, девять. И все же ей нужна мать. Я не могу себе позволить оставить их в Верейске одних.

— Оставь с отцом. Он, кажется, к ним весьма привязан.

— Нет, я не стану выбирать между детьми и работой. Простите.

— Полно извиняться, что-нибудь придумаем. Пока все поживете у меня, а там… замуж тебя выдадим, ха-ха, вон за Сашку Жукова. Он еще холост. А что, удобный муж — служит все время на Кавказе, приехал в отпуск ненадолго. А не хочешь замуж, так и не нужно, что там делать-то? Детей родила уже, дальше сама справишься. Я, Анечка, так считаю: женщины ничуть не хуже мужчин. Даже лучше, потому как они новых людей в этот мир приносят. Ежели все мужчины в один миг исчезнут, то на земле разом все войны закончатся, наступит мир, благодать и рай Божий.

Я смиренно помалкивала, хотя могла бы и возразить. Но сейчас спорить было не в моих интересах.

— Ты мне прямо скажи: работать на меня хочешь? Без этого вот нытья «не могу, боюсь, детей некуда устроить».

— Хочу, Ираида Михайловна.

— Вот и славно. А сдюжишь? — бабка строго на меня взглянула, но тут уж я не смущалась.

Я на заводе двенадцать лет отработала. С восьми утра до пяти вечера, пять (а порой и шесть) дней в неделю. Что мне какой-то благотворительный фонд? Меня точно не заставят таскать мебель, не посадят за ткацкий станок и не прикажут мыть полы и окна. Но для Колпацкой я все же — провинциальная белоручка, поэтому выделываться тоже не стоит.

— Врать не буду, не уверена. Но я готова попробовать.

— Вот и славно. Записочку мне завтра пришлешь, когда сможешь до складов со мною съездить. Там и о жаловании твоем поговорим. И про отца твоего я тоже помню, разыщем его, только уж не прямо завтра, мне нужно немного времени. Пока же иди к гостям, деточка, а мне надобно отдохнуть, умаялась я.

Из кабинета Колпацкой я вышла совершенно оглушенная. Адель, терпеливо ожидавшая в коридоре, взглянув мне в лицо, только ойкнула и, подхватив меня под руку, увела в зимний сад — стеклянную галерею, заставленную горшками с цветами и кадками с пальмами. Здесь было душно и влажно, но зато совершенно безлюдно.