Осторожно прикоснулся к моему плечу, нежно погладил по щеке.

Я вздрогнула, словно от удара. Что это было сейчас? И я не о глупой сентиментальности, внезапно накрывшей Илью, а о своей реакции. Откуда мурашки, пробежавшие по шее? Откуда эта странная тоска?

Там, в моем мире, я совершенно распрощалась с телесными желаниями. После развода либидо не просто упало в ноль, а показывало едва ли не отрицательные значения. Я морщилась при виде любовных романов, про себя осуждала влюбленные парочки, перестала даже видеть эротические сны. Впору было садиться на лавочку возле подъезда и кричать вслед молодым девушками: «Проститутка!»

Меня это даже радовало. Не нужны мне мужики, я сама справлюсь с собственной жизнью. Так куда проще. И когда подруги предлагали меня с кем-то познакомить, лишь досадливо отмахивалась, уверяя, что мне никто не нужен.

И более молодое тело Аннет сейчас, кажется, подкладывало мне изрядную свинью. У него, оказывается, имелись потребности! Оно чувствовало! Оно желало! И кого? Илью, этого предателя, этого деспота, сатрапа и грубияна! Это стало для меня сюрпризом.

И в то же время… Мне остро захотелось вновь испытать то, с чем я почти год как распрощалась. Почувствовать себя желанной. Любимой. И пусть это самообман, но все же…

Илья смотрел на меня устало и потеряно. Весь его мир рушился. Он остался в одиночестве в самое сложное время. Финансовые неурядицы, собственные неудачи, болезнь дочери — все навалилось на него одновременно. Кажется, он искал моей поддержки. Ведь мы всегда были не только мужем и женой, но и лучшими друзьями.

Я осторожно прикоснулась к его руке. Он не отпрянул, не возразил. И когда я обвила руками его талию, только прижал меня крепче.

Мы молчали. Нет, я не стану его тянуть в постель прямо сейчас. Вряд ли нам с ним это нужно. Да и устали мы оба до ужаса.

Но завтра будет новый день. Новая жизнь. Новые планы.

В одном он прав: я никогда не умела его ненавидеть. И всегда прощала — быстро и абсолютно. Не такой уж он был и злодей. Грубиян и ревнивец — это да. Но не жестокий, не скряга, не лжец. Просто… просто живой человек, которого я когда-то любила.

Мне сделалось его жаль. Жалость — это самое дурацкое свойство русских баб. Вечно мы жалеем, прощаем, заботимся. А они (в смысле, мужики) этим пользуются без стыда и совести.

— Илья Александрович, идите спать, — прошептала я. — Вы выглядите очень уставшим.

— Умеете вы подбодрить, Анна.

— А что вы хотели услышать? Что на вид вы как огурец — зеленый и в пупырышек? И вообще, нечего тут отдыхать, поезжайте на завод и займитесь снова делами?

Он тихо засмеялся, а потом с силой потер лицо руками.

— Вы снова правы. Именно это я хотел бы услышать. На заводе дел очень много. И я там необходим как воздух. Но именно здесь и сейчас для меня важнее моя дочь.

— Да вы бредите, Илья. Спать, спать! — Я схватила его за плечи и принялась выталкивать из комнаты.

— Уже ухожу, не нужно меня гнать! — он тихо смеялся, но рук моих не сбрасывал. — Вы и сами ложитесь скорее. Тоже ведь едва на ногах стоите!

— Ничего, я выспалась утром.

Рассказывать ему о том, что я до сих пор просыпаюсь по ночам и прислушиваюсь к Стаськиному дыханию, я не собиралась. Ему это неинтересно. Уже тот факт, что он к нам приехал, меня изрядно удивлял. Неужели Илья и в самом деле так любит своих дочерей? Он не так уж и много проводил с нами времени, вынужденный жить на две семьи. Даже самой нежной и преданной любовнице всегда достается чуть меньше, чем нелюбимой сварливой супруге. Официальные мероприятия, праздники, дни ангела и именины — все это никогда не принадлежит той, кто всего лишь содержанка. Всего лишь вторая.

Но дети — это другое. Нет детей первых и вторых, все родные. Для матери — точно. А что чувствует отец?

А ведь если у Ильи будет еще одна жена, то и дети будут новые. Неприятная мысль, завистливая. Я как ты собака на сене. И мне он вроде бы уже не нужен, и другой такого мужчину отдать жалко. Ха-ха, как сломанный стул.

Последняя мысль ввела меня в ступор.

Илья — стул?

К мебели, особенно к стульям, я всегда относилась с особым трепетом. Не выкинула ни одного. Сломанное — чинила. Совсем сломанное разбирала и бережно складывала в кладовку, чтобы в случае необходимости использовать донорские элементы. Грязное мыла, потрескавшееся склеивала, ободранное шкурила и красила, древесного жучка выводила. Потом заливала дырки клеем, затыкала зубочистками, шкурила, шлифовала и тоже красила — под масло такую мебель уже нельзя, только под покраску. Поломанные сиденья заменяла, рваную обивку и сгнивший наполнитель безжалостно обдирала и выкидывала. Выпиливала, перетягивала, шила и даже вешала кисточки.

Неужели стулья мне дороже человека? Дороже собственного брака? Почему я так ценила вещи и так запросто расставалась с людьми?

А я ведь никогда не любила реставрацию, потому что не видела в этом ни смысла, ни творческого интереса. Я смело меняла цвета и обивки, выбрасывала ненужные полки, отпиливала ножки, откручивала ручки и заменяла их на что-то авангардное. И называла весь процесс «реновацией», то есть — из старой вещи получала куда более современную и необычную.

Если представить, что Илья — это сломанный стул… нет, пожалуй, комод. Шкурить, замазывать, клеить! Рейки, ручки, новую фурнитуру! Какого демона я собралась выбрасывать отличную, добротную в своем основании вещь? Только потому, что она немножечко (не без моей помощи, кстати) разваливается на куски?

Починим, покрасим, реновируем!

Правда, у этого комода есть свои планы на жизнь. И, кажется, комод не хочет больше стоять в моей спальне.

Право слово, какой же бред иногда приходит в голову — особенно, если не спать толком пару недель!

Илья — комод? Нет, нет, Ань, гони прочь такие мысли. Ложись лучше спать, утро вечера мудренее.

Никто не комод кроме комода, вот.

Утро наступило позднее, чем я ожидала. Откровенно говоря, проснулась я ближе к полудню, причем в постели оказалась одна. Стаси рядом не было.

Солнце ярко светило в окна, голова была легкой, ясной и свежей. И вчерашняя мысль вспыхнула огнем.

Если Илья — комод, то его можно починить. И никому не отдавать. Есть лишь одна загвоздка — его проблемы на заводе. Но это я просто еще не начинала вникать в финансовые дела. Возможно, прежняя Аннет ничего не смыслила в экономике, но я-то другая! Я могу многое… наверное. Не попробую, не узнаю.

В дверь очень тихо постучали — должно быть, желая узнать, пробудилась ли я наконец.

— Входите!

Заглянувшая Фрося мягко улыбнулась и тихо, тягуче сообщила:

— Обед уж скоро, Анна Васильевна. Помочь вам причесаться?

— Да, спасибо, Фрося, я уже поднимаюсь. Как Станислава?

— Барышня с отцом все утро, решают всякие задачки. Вас будить не велели. А Амелия Александровна еще на рассвете уехали в Верейск.

— Как? — огорчилась я. — Не попрощавшись?

— Оставили вам записку.

— Что же… хорошо. Георгий Ильич здесь? Никуда не сбежал?

— Дома-с. С Кристиной Ильиничной они, рисуют портреты.

Что же, все при деле, одна я ленюсь. Но Стася выздоравливает, с ней Илья, я могу быть спокойна.

Умылась, надела свежее платье. Фрося заплела мне какую-то замысловатую гульку на затылке, с лентами и шпильками. Я так и не поняла, на что это похоже. Зеркало пока имелось только в ванной комнате, оно совсем небольшое — не рассмотреть толком. Не мешает и ладно.

Спустилась уже к накрытому обеденному столу.

— Доброго всем дня. Спасибо, что дали поспать. Стася, как ты себя чувствуешь?

— Кушать очень хочу! — радостно заявила дочь, между прочим, прилично одетая и с двумя розовыми бантами в косах. — Я буду суп! И котлеты! И салат! Все буду!

— Замечательно. Илья Александрович, у вас выходной сегодня?

— Вроде того, Анна Васильевна. После обеда уйду по делам, но к ночи ворочусь. Заезжал доктор Зиновьев, я с ним рассчитался.