Если эту комнату освободить, а шкафы поставить к стенам, то сюда можно перенести часть вещей. Возможно, даже самое приличное из того, что найдется.

Закрыла дверь, вернулась к выходу. Ираида Михайловна уже ждала на улице.

— Душенька моя, если тебе что из мебели или посуды нужно будет — бери, не стесняйся. Ничего особо ценного там нет.

Я подумала и кивнула.

— Разве что стулья… Знаете же, что я их нежно люблю.

— Бери и стулья.

— Ираида Михайловна, — я с трудом заставила себя задать этот вопрос. — А что насчет жалования?

— Не обижу, — коротко ответила старуха, всем своим тоном давая понять, что обсуждать столь щепетильный вопрос она в данный момент не намерена.

Я стиснула зубы. Нет, я не думала, что она меня обманет. Но… так дела не делаются! Хотелось бы какой-то определенности!

Села обратно в автомобиль, нахмурилась, ухватилась за ручку. А что, если ее «не обижу» будет для меня недостаточно? Может, она рассчитается со мною стульями? Сколько стоит дюжина? Рублей семьдесят, должно быть. Или больше? А во сколько я сама бы оценила две недели своей работы? В прошлой жизни у меня были определенные расценки. Надо в конце концов уже хотя бы приблизительно определиться с финансовыми вопросами. В конце концов, те стулья, которые я видела на складе, вполне приличные на вид. Предположим, я в своем мире могла бы их купить тысячи за полторы или даже за две. Достаточно ли считать, что один мой рабочий день — это один стул? Пожалуй, так будет проще всего.

Правда, что делать со стульями, пусть даже и новыми, я пока не знала. Продать? Но где? Отправить Георга на базар или к старьевщикам? А может, получится поставить те стулья в гостиной Амелии Александровны? Интересно, как на такое самоуправство отреагирует сестра Ильи?

Вот что — посоветуюсь для начала с Георгом. Он хоть и молод, но умен, даже, пожалуй, пронырлив. И, в конце концов, у меня есть Аделина и Женни. Они мне точно помогут придумать, что делать с мебелью. А если Ираида Михайловна еще мне денег даст да какие-нибудь рекомендации, вообще отлично будет. Я так понимаю, она рассчитывает на долгосрочное сотрудничество. Буду считать этот ее склад тестовым заданием. Что справлюсь — в этом у меня сомнений нет. Заодно и Москву, и ее нравы поближе узнаю.

Потому как от того города, который я, хоть и не слишком любила, но немного все же знала, здесь еще нет ничего. Одно только название. Все другое, спасибо, что язык тот же, русский. И что я — в полном разуме и силе. Да и положение мое не самое плачевное. Крыша над головой имеется, причем не самая ветхая. Друзья вокруг, семья. Медицина даже на достойном уровне, чего я даже ожидать не могла.

Честно говоря, могло бы быть гораздо хуже.

В здании бывшей марфинской больницы было холодно и влажно. Пахло затхлостью, гнилью и дохлыми мышами. Я шмыгала носом и куталась в большую старую шаль, найденную в первый же день среди залежей секонд-хэнда. Шаль понравилась мне настолько, что я забрала ее себе, тщательно постирала и теперь везде таскала ее с собой.

— Тут тарелка с крошечной трещинкой! — Очередная работница тыкала мне под нос когда-то очень красивым, но теперь не пригодным к продаже ярко-синим блюдом, расписанным алыми розами.

— С трещиной — во второй ящик, — равнодушно ответила я, но потом пригляделась внимательнее. — Стой! Я видела такой же чайник. Надо заглянуть в список, — подумала немного и велела отложить блюдо.

Реставрировать посуду я, к сожалению, не умела. Знала, что некоторые мастера могут и трещинки замазать, и потертости восстановить, но столь кропотливая работа не по мне, я предпочитаю что-то глобальное.

Например, создание интерьера в целом.

Экспериментировать с гостиной Амелии Александровны я все же не рискнула. А так хотелось, словами не описать. В свете найденных на складе вещей я могла бы воссоздать шикарный ретро-стиль. С самоваром на полке, с разноцветными блюдами, с тяжелыми креслами на львиных ножках и пестрыми ковриками возле камина. Но нет, в моде нынче совсем иная мебель.

Я купила несколько журналов, тщательно их изучила и с прискорбием убедилась: нынче во всем подражают загранице. Чем больше иностранных вещей в интерьере, тем он изысканнее. Китайские вазы, английские обои, французская мебель и, конечно, персидские ковры. Стулья — польские, из дуба или вяза, с резными спинками. Люстры, разумеется, хрустальные, газовые. Электричество, к моей огромной радости, уже появилось, но далеко не везде. Пока лишь самые богатые дома могли похвастаться новомодным освещением.

Мы же в больнице и вовсе обходились керосиновыми лампами. Отсутствие приличного освещения крайне затрудняло процесс расхламления. Каждую вещь приходилось осматривать несколько раз — цела ли подкладка, не пожрала ли где моль, сильно ли лоснятся рукава. Мне здорово помогала портниха, довольно молодая еще женщина с длинным рябым лицом и раскосыми черными глазами. Она так ловко перебирала мешки с тряпьем, что я не могла нарадоваться.

— Это совсем ветхое — на тряпки и лоскуты, — бормотала она. — Это на переделку. Починить — и хорошо будет. А это пальто только почистить и хоть сегодня в лавке вешать.

Я ей не мешала, занимаясь, в основном, посудой. Тут все было просто и понятно. Битое, с трещинами и значительными сколами — в ящики возле двери. Нам такое не нужно. Хорошее, но потертое — в другую сторону. Эта посуда пойдет в больницы и приюты. Сколько уж прослужит — мне неведомо. Попадались, конечно, уникальные вещи — вот как пресловутое людо с розами. Я отчетливо представила, как красиво оно будет сиять на посудной полке в стиле прованс, и тоскливо вздохнула. Нет у меня ни полки, ни подходящего буфета, а что в усадьбе — так там и места для такого блюда не найдется. Некоторые проекты я бы с удовольствием воплотила в жизнь, но не для себя.

А ведь в чудесной цветочной лавке Женни нашлось бы место для этой самой полки!

Подумала немного и кивнула Кристине, что сидела за массивным столом и тщительно заносила в список очередную тарелку:

— Вот это блюдо мы отложим себе.

— Матушка, нам это не нужно, — строго ответила дочь.

Из ее рта вырывался пар, и я в очередной раз отругала себя, что привлекла ее к работе.

В Москве внезапно похолодало, да так стремительно, что зеленые кусты сирени и желтые клены покрылись ледяной глазурью и теперь уныло позвякивали на ветру. Теплых вещей у меня, конечно, с собой не было, лишних денег тоже — и я, смущаясь и стыдясь, залезла в поверенные мне мешки. Нашла неплохую кроличью шубейку для дочери, плотную цветастую шаль для себя, довольно приличные перчатки и даже почти новый капор. Кристина скривила нос и заявила, что такое было в моде лет десять назад, но я ее не стала слушать. Отдала капор горничным, велела почистить. Не столь и поменялась мода — полагаю, можно будет попытаться его подновить. Я видела на женщинах что-то подобное, только украшенное лентами и кусочками меха. Ну да, поля другой формы, но тут уж ничего не поделаешь. А декор заменить — вообще не проблема. Словом, я осталась довольна обновками.

— Анна Васильевна, мы собрали еще два ящика, — раздался звонкий голос Ивана. — Поглядите, можно ли уносить?

Мальчишка, приставленный ко мне Ираидой Михайловной, оказался на редкость сообразительным и шустрым. Сначала я опасалась, что от него будет больше вреда, нежели пользы, но быстро убедилась: бабушка не зря выделяла его среди остальных внуков.

— Все как вы и говорили: тут самая простая белая посуда. А вот сюда я сложил все яркое и пестрое.

Я заглянула в большой деревянный ящик, где, обложенные соломой и лоскутами ветоши, сверкали благородной полустертой позолотой бока голубых, желтых и розовых чашек.

— Ни одного комплекта?

— Не-а. Пары есть, ну, когда чашка с блюдцем. Таковых… — мальчик сверился со списком и удовлетворенно кивнул: — Семь одиночных. И три — по две пары. Желтых с колокольчиками — четыре чашки и три блюдца.