— Знаю.

— И вот еще. Сиделку ему найдите заранее. В больнице не станут возиться.

Она взглянула на Кряжина, тот сделал вид, что оглох.

Вешний топтался чуть в стороне, у колеса, и ждал. Я подошел и к нему.

— Аркадий Силыч. Спасибо вам за помощь.

Он кивнул.

— Оплату предпочитаю наличными, не чеком.

— Хорошо, но вы получите только половину.

— Это почему еще? — нахмурился он.

— Потому что в зале, когда Ася и Сема прикрывали Кряжина, вы просто стояли и смотрели. Это было не то, на что мы договаривались.

— По-вашему мне нужно было лезть под выстрелы?

— На вас был магический бронежилет. И никто не говорил про «лезть под выстрелы». Ваши растения вполне могли бы спеленать ноги одному двоим даже от входа в зал. Не знаю, перестраховались вы или просто решили, что, раз заплатят в любом случае, то нет смысла стараться, но я отлично помню ваши слова про то, что вы выполняете обещанное. Похоже, это было просто набивание цены. А когда цену за товар завышают, правильным будет поставить продавца на место. Мы с вами поняли друг друга?

Он подумал еще, посмотрел на Асю, на Сему, на Ремизову и Жарова. Потом кивнул с кислой миной.

— Поняли.

— Причитающуюся вам сумму я пришлю в ближайшее время, как только выдастся минутка. Сами понимаете, сейчас навалилось очень много дел. До свидания.

— Всего доброго.

Он полез в карету к Кряжину. Ремизова тоже забралась, попрощавшись.

Глеб тронул. Первая карета ушла к реке, к больнице; фонарь ее долго держался в конце улицы. Мы полезли обратно в свою, теснясь: пленный на полу занимал немало места, ноги приходилось ставить с двух сторон от него.

— Он дышит? — спросил Сема.

— Дышит, — сказал Жаров, чуть пнув пленника. Тот закряхтел.

Олег завел карету по пандусу на склад. Пленного выгружали Жаров и Сема, за руки и за ноги, как ковер. Внесли, положили на пол склада между ящиками. Когда выбрались мы с Асей, Олег козырнул Жарову, попрощался с нами и тоже уехал возвращать карету владельцу.

Пленный попытался перекатиться на бок, но нечто невидимое прижало его к доскам плашмя: плечи, бедра, затылок. Он дернулся, дернулся еще и затих.

[Держу. Не вырвется. Милый, он мне не нравится.]

«Мне тоже. Держи».

— Вот так и лежи, — сказал ему Жаров. — Чуть позже поговорим.

В первом зале горели все лампы, хотя было почти два часа ночи. Варя, Зоя и Азалия ждали у прилавка.

Варя подошла первой. Ничего не спросила, только положила обе ладони мне на грудь, туда же, куда клала вечером, и постояла так некоторое время. Потом обвела глазами Асю, Сему, Жарова. Кивнула чему-то своему, потом, наконец, позволила мне себя обнять.

Азалия стояла у прохода, не сводя глаз с Жарова, и по ней было видно, что за эту ночь она его успела похоронить, воскресить, снова похоронить и так раз десять. Жаров это тоже увидел. Он подошел, и вместо каких-либо слов просто взял ее за руки выше локтей и чуть сжал.

— Ну что ты, — сказал он, когда лицо Азалии, наконец, чуть расслабилось. — Все же нормально. Я цел.

Она выдохнула. Не заплакала, только выдохнула и накрыла его руки своими.

Я улыбнулся. За несколько месяцев, что они называли друг друга Лией и Марком, при людях он к ней ни разу не прикасался вот так. Лед, как говорится, наконец тронулся.

[Наконец-то. Я думала, они так и будут ходить кругами.]

«Не начинай».

[Молчу. Но ты это заметил, я тоже замечаю.]

— Идите спать, — сказал я девушкам. — Все трое. Утром расскажу, что было.

— Все трое? — спросила Варя.

— Все двое, — поправился я. — Ты, если хочешь, останься. Но это будет допрос, и это не то, что стоит видеть приличной девушке.

— А мне, значит, можно? — с недовольством спросила Ася.

— Я даже отвечать на это не буду, — хмыкнул я.

Зоя ушла первой, оглядываясь. Азалия задержалась на секунду у прохода, Жаров кивнул ей, и она ушла тоже. Варя, подумав, поцеловала меня в щеку и двинулась к лестнице последней.

Пленного посадили на стул посреди склада. Жаров срезал веревку с ног, вытащил кляп и отступил на шаг. Лавка отпустила его ровно настолько, чтобы он мог сидеть, и не больше: руки были стянуты за спинкой, ноги у ножек. Он это выяснил сразу, попробовав встать.

Коренастый, лет сорока, стриженный коротко, лицо такое, что забудешь через минуту. Тот самый, что в поместье командовал отходом.

Жаров сел на стул напротив. Следующий час он работал так, как мне еще не приходилось наблюдать. Спокойно, вежливо, не повышая голоса. Он спрашивал имя, потом спрашивал, тепло ли ему, потом снова имя. Обещал, что ночь длинная и он может так еще долгие часы. Использовал все методы психологической манипуляции, что я мог придумать. Пожалуй, если бы у нас было побольше времени, это бы сработало. Но за час пленник не дрогнул.

Сказал только, глядя в стену:

— Это незаконно. Вы должны сдать меня страже.

— Обязательно, — сказал Жаров. — Утром.

— Тогда до утра можете убиться об стену. Оба.

По-русски он говорил чисто. Пожалуй, слишком чисто, раз мое ухо за это уцепилось. Каждое слово отдельно, ни одного проглоченного окончания. Где-то в гласных прятался легкий чужой призвук, и я никак не мог его поймать.

Еще десять минут не дали ничего. Жаров умел ждать, но время у нас было не бесконечное, и мы оба это понимали.

— Можно я? — спросил я.

Он смерил меня взглядом с некоторым высокомерием: он этим занимался пятнадцать лет, пока я чинил часы. Потом пожал плечами.

— Попробуй.

Я сел на его место и пододвинул стул так, чтобы наши с пленников колени почти касались. Он отвел взгляд. Я подождал, пока он вернет его.

— Смотрите, какой расклад, — сказал я. — Вы похитили человека. Человека, у которого есть сведения об этом доме.

Я обвел рукой склад: полки до потолка, ящики, стены.

— Дом не простой. По сути это огромный артефакт. Он умеет делать по моему слову такие вещи, каких никакой маг с чистой маной не сделает.

«Покажи ему. Чуть-чуть».

Полки над его головой засветились. Не все, только верхние, ровным теплым светом, как угли, и свет пошел по ним волной, от двери к дальней стене и обратно. Потом дверь склада, тяжелая, дубовая, беззвучно уехала в стену, оставив пустой проем, постояла так и вернулась на место. Замок щелкнул.

Пленник уставился на дверь. Жаров, краем глаза, тоже. Что дом волшебный, для него было не новостью, но такого при нем Лавка не показывала.

— Еще этот дом может расти. Когда я только стал его хозяином, этого склада тут не было, как и большинства комнат. Но у него есть одна беда. Он стареет. Понемногу, но стареет. Комнаты уходят внутрь стен, двери пропадают. Тот, кого вы украли, знает, как это остановить. Поэтому мне нужен он, а вам нужно рассказать мне, где он.

— Не знаю я, где он.

Я говорил без нажима, не спеша, как объяснял бы клиенту, что с его вещью и сколько это будет стоить.

— Если вы не скажете, мы вас не убьем. Нам это ни к чему, да мы ведь и не убийцы вовсе. Мы вас будем кормить. Три раза в день, горячее, я сам прослежу. Будем мыть, выносить помои. Но потом придет время этому дому начать сжиматься. И когда этот момент наступит, когда я выберу комнату, которая ему больше не нужна, мы вас туда переведем, и дверь уйдет в стену.

Он открыл рот и закрыл.

— В той комнате не будет окон. Не будет звуков, не будет света, верха и низа, пространства, даже ощущения времени. Вы окажетесь внутри стен моей лавки, замурованный в состоянии неопределенности, как бы есть, а как бы и нет. Первую неделю вы будете кричать. Вторую считать дни, и собьетесь. Потом перестанете отличать, спите вы или нет. Потом вам начнет казаться, что в темноте кто-то есть. Его там не будет. Но вскоре вы будете с ним разговаривать, потому что больше не с кем, и он будет отвечать, а вы будете знать, что это вы сами. Год. Два. Десять. Там не будет смерти, потому что смерть это конец, а конца вам не видать.